Читаем без скачивания Ночные смены - Николай Вагнер

Летчики тоже старались. Там, в небе, нельзя было рассчитывать на пощаду. Но, судя по рассказам летчиков, они не думали о смерти, их стремления и заботы сводились к одному — не пропустить фашистские самолеты к Москве. Вот почему один из «хейнкелей», почти достигший цели, встретил такой неистовый натиск советского «ястребка». «Ястребок» атаковал шесть раз, поджег правый мотор «хейнкеля», а тот с фанатичным упрямством продолжал держать курс на Москву. И тогда советский летчик, расстрелявший к тому времени патроны, всей машиной врезался в «хейнкель», но не пропустил его к столице.

Так бесстрашно сражались летчики, с таким же упорством вели бои артиллеристы, пехотинцы — вся Красная Армия. Слишком поспешно прокричали фашистские стратеги на весь мир о том, что еще немного — и русские, лишенные поддержки тыла, будут сломлены. Тыл не терял времени. Он перестраивался на военный лад. Вагоны с оборудованием и материалами шли по железным дорогам с запада на восток. Эвакуированные заводы в считанные недели вступали в строй. Часто станки начинали работу под открытым небом; стены цехов возводились потом.

Все это Алексей видел своими собственными глазами. Поэтому считал, что сам он работает даже в слишком благоприятных условиях; над головой — крыша, у станка — электрический свет, а главное — тепло. И хочется ему сегодня поработать как можно лучше, но дело, как назло, не идет.

В первом часу ночи стала забиваться фреза. Менять ее не хотелось. Да и хуже может оказаться новая фреза: люди же их делают, а не боги. А сколько времени уйдет на беготню в кладовую? Однако станок приходилось останавливать все чаще. Алексей то и дело выбивал деревянным молотком наплывы металла, застрявшие между зубьев, поливал раскаленную фрезу маслом. Обработанная поверхность детали уже не отливала зеркальным блеском, она шершавилась, рисунок пошел по ней — узорчатый и опасный. Отметки Альберта Борщова стали вскоре не соответствовать размерам технологической карты.

Взгромоздив в пирамиду готовых деталей десятую, Алексей все же решил сменить инструмент. Он начал торопливо выбивать фрезу из втулки, она долго не поддавалась и вдруг — выскочила, упала на ладонь и обожгла. Алексей прихватил фрезу тряпкой и помчал в кладовую.

Здесь и встретился с Настей.

— Не идет? — обеспокоенно спросила она, заглянув в глаза Алексею, и бойко повернулась к окошку кладовой: — Тетя Нюра, уж постарайся для Лешеньки. Подбери ему фрезу позубастей.

— И выбирать не из чего, — отозвалась тетя Нюра. — Вот и выбор весь.

Она положила на стол две новые фрезы с рыжеватым налетом на лопастях. Алексей ощупал большим пальцем победитовые вставки, досадливо поджал губы.

— Плохие, Лешенька? Не сгодятся? — участливо спросила Настя, все так же с загадочной таинственностью заглядывая в глаза.

— Кто их разберет? Технологи мудрят, а в точку попасть не могут. Пока не поставишь, не узнаешь.

Выбрав фрезу, Алексей заспешил в свой пролет, а Настя крикнула вдогонку тоненьким девичьим голоском в сплошной гуд цеха:

— На обед вместе пойдем, у меня кусочек сала есть!

Алексей не услышал Настю. И не до сала ему было теперь. Он знал, что их с Альбертом «боринг» держит не только цех, но и весь завод. Держит выпуск моторов.

Глава третья

Следующая смена опять была ночной. Снова произошла короткая встреча с Альбертом Борщовым. Вид у сменщика, как показалось Алексею, был растерянный или озабоченный, несмотря на то, что он улыбался и точно так же, как утром, восторженно поздравлял с рекордом минувшей ночи.

— Не сомневаюсь, что сегодня переплюнешь сам себя. Говорят, Саша Березкин уже новый плакат малюет… Ну-ну, не обижайся, — дружелюбно закончил Альберт, увидев, что лицо Алексея посуровело. — Желаю успеха!

Альберт бросил тряпку на тумбочку и пошел от станка. Алексей посмотрел ему вслед, пожал плечами и подобрал тряпку. Машинально разгладил ее, удивился: тряпка почти новая, из белого плотного холста, но Альберт не припрятал ее по обыкновению. Ну что же — не отказываться от добра. Алексей осторожно провел тряпкой по шкале нониуса, стараясь не задеть карандашные отметки, оставленные Альбертом, и поднял с пола увесистую колесообразную деталь. Вот она уже блеснула в воздухе и точно легла на никелированный шестигранник приспособления. Все было, как обычно: два-три движения гаечным ключом, деталь закреплена, нажата кнопка — и стол станка стремительно побежал навстречу набиравшей обороты фрезе. Теперь можно было только угадывать ее контуры. Радужный венчик коснулся металла, и горячие трассирующие пульки вновь полетели прочь.

Фреза шла так легко, что был слышен шелест летящей стружки. Словно не алюминиевый сплав, а маслянистая мякоть противостояла фрезе.

«Можно не только повторить, но и перекрыть вчерашний рекорд, — подумал Алексей. — Еще никто не давал двести процентов нормы на этой операции. А вот он, Алексей Пермяков, салага, как его все еще зовут в цехе, достиг этого предела!»

Нет, успех не вскружил голову Алексею. Просто было приятно думать, что впервые получилась такая выработка. А если она получилась у него, то и другие смогут делать столько же. Пусть только фрезу затачивают на такой же манер, как он.

Саша Березкин, комсорг цеха, тряс руку, поздравлял сегодня утром: «Вот и у нас появились свои двухсотники! И на какой операции! Еще вчера здесь не могли делать и половины того, что сделал ты. Молодчина! Сейчас мы по-настоящему раздуем огонек соревнования! Только надо постараться, чтобы твоя рекордная выработка не стала единичным успехом».

В пролете цеха, на самом заметном месте, висит яркий плакат-«молния». «Рекордное достижение фронтовой бригады, — написано на нем. — Все равняйтесь на Алексея Пермякова!»

Алексей нажимает на рычаги, сноровисто отводит стол и снимает с него детали, ставит новые и вновь режет, режет серебристый металл. Даже моряк Костя не поспевает за ним. У его полуавтомата сгрудились штабеля обработанных Алексеем деталей, и Костя мечется на площадке в своей полосатой тельняшке, словно молодой тигр; вжикает его многошпиндельная сверлилка, ахает, прошивая стыки, а конца-края работе нет. На всегда строгом, будто нахмуренном лице Кости пробивается улыбка. Он радуется за их совместный с Алексеем успех, да и за успех всей бригады, потому что знает: от этих двух станков зависит весь поток и сборка моторов.

Операция сегодня у Алексея простая и в то же время ответственная. Идет расточка отверстий под канал маслоотстойника. Тут важна точность. Алексей каждый раз осторожно подает стол, то и дело поглядывая на карандашные отметки, и только пройдя отверстие, с силой жмет на рычаг, чтобы вновь отодвинуть стол и быстро сменить деталь. Но отметки отметками, они лишь ориентир, надо зорко следить за шкалой нониуса, чтобы не перейти заданное деление. И Алексей весь в напряжении: он в строго нужный момент останавливает ход станка — ни делением больше влево, ни делением больше вправо. Душа радуется от скорости и от того, как он четко переключает рычаги. А фреза так и крошит металл в дробную стружку, и она веером разлетается от детали. Не нужны раскаленным лопастям ни эмульсия, ни масло — стружка сыплется сухая, без заплывов, даже намеков нет на то, что она забьет фрезу.

Вот уже тридцать деталей сняты со станка. Тридцать! А фреза продолжает идти, как новенькая. Расплывается в улыбке подошедший к Алексею контролер Женя Селезнев. Его большие, всегда широко открытые глаза сияют приветливо. Он кивает, поздравляя с новой рекордной выработкой.

«Хорошие глаза у Жени, — отмечает Алексей, — добрые, честные. По ним всегда можно узнать, что хочет сказать Женя, что он чувствует. И слов не надо. И сам Женя хороший, благожелательный. Как это он сказал на днях о мастере Круглове? „Совсем он не злой и не грубый. Он только таким кажется. Цель-то у него, как у всех, — одна. План вытянуть да еще сверх плана выжать сколько возможно. С него спрашивает Дробин, с Дробина — Хлынов, с Хлынова — сам генерал. Генерал спрашивает потому, что от него моторы требуют. Не куда-нибудь, а на фронт, для того, чтобы фашистских зверей остановить. Вот и получается, что Круглов-то не злой, а самый-самый добрый человек во всей смене. Ради правого дела, ради самой жизни требует он…“»

Женя приблизился к Алексею, похлопал его уважительно по плечу и крикнул в самое ухо:

— Молодец, Алеша! Сегодня ты перекроешь все рекорды. И никто, кроме тебя, столько не сделает!

Алексей пожал плечами, отодвинул на большой скорости стол. Женя подошел к стопке деталей, присел, насвистывая, на корточки, и начал замерять. Делал он это не торопясь, основательно.

— Держи еще одну, тепленькую! — весело сказал Алексей и поставил поверх стопки снятую со станка деталь.

Не задерживаясь, он установил новую заготовку, коснулся было рычагов, чтобы подогнать стол, но услышал тревожный возглас Жени Селезнева и повернулся недоуменно.