к мальчику, ожидая, что он вскочит и попытается убежать. Ничего подобного не случилось.
– Хочешь есть? – спросила я, протянув ему хлеб и сыр.
Он взял и то, и другое. Некоторое время нюхал сыр, но в конце концов принялся жевать хлеб.
Я села перед ним, скрестив ноги и имитируя его позу, и попыталась поговорить с ним на нескольких языках. Почти никто уже не говорит на медекском – языке моего народа. Семь Песков граничат с Даромом, так что большинство людей в этих краях используют упрощённую версию дароменского. Большую часть своей жизни я была беженкой, скитавшейся в поисках приюта, и выучила чуть-чуть гитабрийского, чуть-чуть забанского и ровно столько джен-тепского, чтобы напоминать себе, как сильно я ненавижу их язык…
Ни одна из моих попыток не вызвала никакой реакции.
Ещё через несколько минут мальчик вернул мне хлеб. Когда я взяла его, он постучал пальцем по грязной синей тунике – над сердцем, а потом по животу. Это что-то вроде языка жестов? Я задумалась. На континенте существовало несколько «немых» языков, однако большинство из них были довольно примитивны. Один такой изучают дароменские солдаты, чтобы общаться друг с другом, когда оказываются на вражеской территории и не должны выдать своё присутствие. Свой язык жестов есть и у профессиональных воров – лёгкие движения пальцами, которые вообще не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Они используют его, например, чтобы подать напарнику сигнал, что пора действовать, пока первый вор отвлекает внимание.
Более сложные языки жестов встречаются редко. Единственный, о котором я слышала, был создан орденом монахов, давших обет молчания… Я оглянулась на мертвецов. Могли ли они быть монахами, каким-то образом доведёнными до безумия? И что вообще мог делать в монастыре ребёнок, слишком маленький, чтобы стать послушником?
Я повернулась к мальчику и снова протянула ему сыр. Он опять отказался. Я предложила сыр в третий раз, потом в четвёртый. В итоге он расстроился и постучал указательным пальцем по центру груди, потом дважды по губам, а в конце сложил крест-накрест указательные пальцы обеих рук.
Ладно. Центр груди должен означать «я». Губы значат «говорить» или, в данном случае, двойное касание – «сказал». А скрещенные пальцы – это «нет».
Я кивнула, показывая, что поняла сообщение. Потом ткнула указательным пальцем в его сторону, один раз прикоснулась к губам и коснулась центра груди. Он внимательно наблюдал, но ничего не сделал, поэтому я попробовала ещё раз. Его глаза сузились, но наконец он повернул левую руку ладонью вверх, правой начертил на ней круг, а потом вопросительно развёл руки в стороны.
«О чём? Ты об этом спрашиваешь?»
Я подтвердила, дважды коснувшись губ, потом повторила его жест, нарисовав на ладони круг, и указала на него.
Мальчик на секунду поджал губы, затем постучал себя по груди и коротко пошевелил пальцами. Это движение я истолковала как «быть» либо «жить» – или что-то в подобном роде. Далее последовала серия жестов пальцами, слишком быстрых, чтобы я могла за ними уследить. Я не знала, как донести до него мысль, что нужно повторить всё заново, поэтому просто скопировала его движения – разумеется, это вышло неуклюже и уродливо. Паренёк уставился на меня как на идиотку, но через пару секунд действительно повторил. Я заставила мальчика сделать то же самое в третий раз, а потом – к его величайшему изумлению – в точности воспроизвела его имя.
Арта локвит – это искусство красноречия аргоси. И дело тут вовсе не в изучении множества языков, а в понимании того, что пытаются сказать другие люди, и каким образом они это говорят.
Из всех талантов аргоси этот был единственным, в котором Дюррал – как он сам признался – не особенно поднаторел. И даже Энна, которая хороша во всём, утверждала, что так и не овладела им.
Я? Возможно, дело в том, что я медек. Мы бродили по миру, умоляя о помощи любого, кто мог её оказать. От этого зависело наше выживание. И это значило – научиться различать любые едва уловимые сигналы. От: «Может быть, поможем этому грязному ребёнку?» до: «Эй, знаешь, что было бы весело? Вздёрнуть вонючего медека на крепкой верёвке».
Так или иначе, арта локвит давалась мне гораздо легче, чем остальные искусства. В конце концов, всё дело в том, чтобы слушать. Слушать ушами, глазами и – прежде всего – сердцем.
– Расскажи мне побольше о себе, – жестами сказала я мальчику.
Я не слишком верно передала слово «побольше», но он понял, что я имела в виду, и показал мне правильный знак. Нужно было быстро постучать по предплечью сперва одним пальцем, потом двумя, а затем тремя.
Солнце совершало свой ежедневный путь по небу – от утра к вечеру, – а я приставала к мальчишке, который плохо формулировал вопросы, заставляла его делать всё новые жесты и постепенно улавливала больше и больше информации. Теперь я была уверена, что это язык пальцев, каким пользуются монахи.
К тому времени, когда взошла луна, я уже понимала бо́льшую часть того, что говорит мальчик, и могла отвечать ему короткими корявыми фразами.
– Ты назовёшь мне своё имя? – спросил он.
Я до сих пор не вполне разобралась, как жесты передают нюансы грамматики. Поскольку слово «Фериус» ничего для него не значило, я изо всех сил старалась использовать известные мне знаки, чтобы ответить как можно точнее. Он заставил меня повторить имя три раза, а потом рассмеялся.
Смех оказался очень приятным, почти мелодичным, и я задумалась: вправду ли парень глухой и был ли таким всегда.
– Что… – Я не знала, как будет «смешно», поэтому просто изобразила смех, а потом прибавила: – В моём имени?
Нам потребовалось почти полчаса, прежде чем он растолковал мне, что знаки, которые я использовала, обозначают «добрая собака». Действительно, забавно, учитывая, у кого я украла своё имя.
Имя мальчика, как выяснилось, означало «синяя птица». Он сумел объяснить мне это, поскольку его грязная и рваная туника когда-то была синей, а изобразить птицу довольно легко.
Есть особый вид вьюрка с перьями цвета индиго, который называется «бинто». Учёные изучают его, поскольку он поёт, только когда вокруг нет других существ и вьюрок чувствует себя в полной безопасности. Так что я воспользовалась знаком, который показал мне мальчик, но про себя решила называть его Бинто. Это имя ему подходило. Вдобавок, я надеялась, что он всё-таки не глухонемой, а просто ждёт подходящего времени, чтобы поговорить нормально.
– У тебя есть мать? – спросила я.
К этому времени я уже выяснила, что существуют крохотные различия в жестах, обозначающих «есть», «было» и «будет».
Бинто ответил:
– Она ушла в…
Последний жест я не поняла. Потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что он означает «объятия богов».
– А где твой отец? – спросила я затем.
Мальчик поднялся
