Читаем без скачивания Мантык, охотник на львов - Петр Краснов

Охота на кабана была опасной. Раненый кабанъ бросается на охотника и можетъ своими крѣпкими клыками убить человѣка и лошадь. Но самъ кабанъ никогда не кинется на человѣка, а уходитъ отъ него. Другое дѣло — тигръ. Тигръ, если замѣтитъ, что на него охотятся, самъ обходитъ человѣка и старается схватить его сзади. При этомъ, когда человѣкъ идетъ по камышамъ, онъ съ трудомъ продирается черезъ нихъ, шуршитъ ими и шумитъ, съ трескомъ ломая стволы, тигръ же быстро крадется, извиваясь гибкимъ тѣломъ между камышей, неслышный и часто совсѣмъ невидимый. И потому на тигра охотились цѣлыми командами, по двадцать, тридцать человѣкъ, гдѣ одинъ выручалъ другого.

Мантыкъ охотился на тигра одинъ.

Мантыкъ былъ высокаго роста, крѣпкій, сильный, мускулистый и красивый. Начальство его очень любило и разрѣшало ему надолго уходить изъ укрѣпленія на охоты. Какъ большинство уральскихъ казаковъ, Мантыкъ прекрасно говорилъ по киргизски. Окрестные киргизы прямо обожали смѣлаго, ловкаго и честнаго казака. Мантыкъ зналъ повадку каждаго звѣря, каждой птицы. Звѣрь хитрилъ надъ нимъ — онъ умѣлъ перехитрить самаго хитраго звѣря. Двуствольное пистонное ружье, съ дула заряжающееся, кожаная пороховница, дробовикъ съ натруской, пыжи изъ верблюжьей шерсти, пистонница съ желто-бронзовыми пистонами, мѣшокъ съ провизіей за плечами, ножъ-кинжалъ на поясѣ — вотъ и все снаряженіе Мантыка. То верхомъ на своемъ крѣпкомъ маленькомъ киргизскомъ конѣ, который, казалось, такъ сжился съ хозяиномъ, что понималъ его, какъ человѣкъ и то смирно стоялъ, не шевелясь, ожидая, пока не придетъ хозяинъ, то мчался на могучій посвистъ Мантыка, словно спѣшилъ ему на выручку, то пѣшкомъ, Мантыкъ исходилъ всѣ окрестности Раимскаго.

Мантыкъ такъ изучилъ степь — такую, казалось бы — одинаковую и однообразную, что точно читалъ въ ней, какъ въ книгѣ. Каждый, едва примѣтный слѣдъ звѣря онъ зналъ. Каждый разсказывалъ ему, кто и зачѣмъ здѣсь проходилъ. Среди милліоновъ камышинъ густой заросли онъ точно каждую узнавалъ. Какой нибудь помятый листокъ, сломленная камышина ему говорила яснѣе словъ, кто тутъ былъ и что дѣлалъ. И потому — ему, можетъ быть, одному никогда не было скучно въ Раимскомъ и Средне-Азіатскіе пески и камыши онъ любилъ горячей любовью.

Мантыкъ былъ вѣрный и честный товарищъ. Солдатское наше правило: — «самъ погибай, а товарища выручай» — онъ усвоилъ накрѣпко и никогда не задумывался онъ объ опасности, когда кидался выручить попавшаго въ бѣду товарища.

Крѣпкій былъ онъ солдатъ, удалой казакъ, — настоящей, старый Туркестанецъ.

— Вотъ такъ-то, однажды, бродя съ другимъ уральскимъ казакомъ по пескамъ, Мантыкъ зашелъ отдохнуть и перекусить въ кибитку киргиза.

Только разсѣлись, обмѣнялись обычными восточными любезностями, — какъ въ кибитку вбѣжалъ мальчикъ-киргизенокъ. Лицо блѣдное, искаженное ужасомъ, глаза застыли.

— Ой баяу!… Чулъбарсъ!...[13]

Мантыкъ вскочилъ, схватилъ ружье, подтянулъ за руки къ себѣ киргизенка, погладилъ его по головѣ и сталъ ласково разспрашивать.

— Гдѣ?… Какой тигръ? Да не ошибся ли ты съ перепугу?… Не принялъ ли кабана, а то просто заблудившагося барана за тигра?

Мальчикъ дрожіалъ мелкою дрожью… Сначала не могъ съ перепуга ничего толкомъ объяснить. Потомъ вдругъ быстро заговорилъ: -

— Нѣтъ, тюря…. Сюзъ чекъ калай улькунъ чулъбарсъ…. Словъ нѣтъ такой большой тигръ… Козленка укралъ… Вотъ какъ близко былъ..

У Мантыка загорѣлись глаза.

— Гдѣ?… Гдѣ… Показать-то можешь?

— А тутъ совсѣмъ недалеко… Подлѣ камышей!

Казаки побѣжали съ мальчикомъ къ камышамъ. На ровномъ песчаномъсолонцѣ четко отпечатались страшныя широкія лапы. Чуть вдавлены поджатыя когти. Кровь козленка темнымъ пятномъ лежитъ на пескѣ… Кровавый слѣдъ каплями повисъ на камышахъ. Тутъ тамъ замараны камыши. Другой и не примѣтилъ бы ихъ — для Мантыка это, что столбовая дорога.

Онъ бросился по слѣдамъ тигра. Бѣгомъ, бѣгомъ, съ ружьемъ на перевѣсъ, рукою раздвигая камыши, о всемъ на свѣтѣ позабывъ стремился Мантыкъ. И самъ сталъ такой же ловкій и быстрый, какъ тигръ. Они пробѣжали съ казакомъ шаговъ шестьсотъ, какъ на широкой полянѣ увидали задавленнаго козленка. Тигръ почуялъ погоню и бросилъ добычу.

Какъ вкопанный остановился Мантыкъ. Руку назадъ протянулъ, остановилъ знакомъ казака. Прошепталъ: — «стой! схоронись! Тигръ никогда не покинетъ того, что взялъ. Онъ сейчасъ и вернется, какъ услышитъ, что все стало тихо. Подождемъ. Посидимъ»….[14]

Отошли въ глубь камышей и притаились. Не дышутъ. И стало такъ тихо, тихо. Чуть шелестятъ метелки камышей, ударитъ одинъ о другой, зазвенитъ прозрачнымъ звономъ, и опять мертвая, глухая тишина. Надъ ними синее, глубокое, жаркое небо, все раскалено, все блеститъ подъ палящимъ азіатскимъ солнцемъ. Прямо противъ, какъ обрѣзанный, ровной стѣной, густой и высокій стоитъ двухсаженный камышъ. Ничего въ немъ не видно. Рябить въ глазахъ отъ его частыхъ желтыхъ стволовъ.

И вдругъ сразу, неслышно и осторожно, у этого камышеваго обрѣза появился громадный тигръ. Между камышей просунулась лобастая голова съ густыми бѣлыми бакенбардами и маленькими черными прижатыми назадъ ушами. Потомъ тигръ просунулся на половину. Темные въ золотомъ обводѣ глаза его пристально и жадно смотрѣли на козленка.

Онъ рыкнулъ одинъ разъ и со всею осторожностью, не поколебавъ ни одной камышины, какъ только и умѣютъ ходить эти царственный, хищныя кошки, вышелъ весь на прогалину.

Громадный, стройный, въ черныхъ полосахъ по бронзовому мѣху, онъ мягко подошелъ къ козленку и сталъ его обнюхивать. Черный конецъ пушистаго хвоста медленно шевелился вправо и влѣво. Пасть оскалилась, обнаживъ громадные бѣлые клыки. Сейчасъ схватить козленка и ускачетъ съ нимъ саженными прыжками.

Мантыкъ выцѣлилъ подъ переднюю лопатку и выстрѣлилъ сразу изъ обоихъ стволовъ. Жеребья[15] хорошо попали и тигра отбросило въ сторону. Но онъ сейчасъ же вскочилъ и, страшно заревѣвъ, пошелъ прямо на охотниковъ.

— Стрѣляй?! — шепнулъ Мантыкъ казаку.

…. Осѣчка… У казака затряслись руки. Онъ выронилъ ружье…

Тигръ былъ въ пятнадцати шагахъ отъ безоружныхъ охотниковъ.

Гибель была неминуемая.

Въ комнатѣ Парижскаго отеля все затихло. Недвижно сидѣли Абрамъ и Коля, Галина не спускала съ Селиверста Селиверстовича блестящихъ глазъ. Казалось, всѣ трое переживали страшное положеніе, въ какое попали казаки. Дѣдушка провелъ ладонью по сѣдой бородѣ, пожевалъ губами и продолжалъ.

— Теперь съ центральнаго боя ружьями — это просто. Въ мигъ откинулъ стволы, вложилъ патроны и готовъ. Тогда это было совсѣмъ по-иному. Зарядить ружье нужно было время. Надо было насыпать съ дула въ стволы порохъ, забивать его волосяными или войлочными пыжами, класть жеребья, опять забивать пыжи шомполомъ, накладывать на затравку пистоны — это цѣлыя минуты, а тутъ секунды отдѣляли охотниковъ отъ неминуемой смерти. И помогло тутъ знаніе звѣря Мантыкомъ.

Потомъ уже Мантыкъ разсказывалъ про этотъ случай:

— «Я тигра знаю до точности. Если тигръ пошелъ на насъ, и не кинулся молоньей, значить, ему, а не намъ плохо. Конецъ ему, значить, приходить, каюкъ! Изъ послѣдняго идетъ, слабѣетъ тигръ. Глазами не видитъ. Смерть застить ему глаза. Темно у него, какъ у умирающаго человѣка».

Все это мелькнуло въ умѣ у Мантыка въ тѣ мгновенья, когда другой казакъ читалъ уже по себѣ отходную.

— За мной?! — крикнулъ Мантыкъ.

Кинулся самъ молоньей на тигра, схватилъ его за хвостъ и свалилъ на спину. Затѣмъ бросился на него съ ножомъ и прикончилъ его сильнымъ ударомъ подъ лѣвую лопатку.

Что твой, Галинка, Геркулесъ съ Немейскимъ львомъ!..

У камышеваго обрѣза появился громадный тигръ.

IV

ТУРКЕСТАНСКІЕ СОЛДАТЫ

Нѣсколько минутъ Селиверстъ Селиверстовичъ сидѣлъ молча. Медленно макалъ подковку въ чай и ѣлъ ее, неслышно жуя. Молчали и мальчики. Галинка тихо сказала: «ахъ!» и примолкла. И тишина стояла въ номерѣ. И сталъ въ нее входить черезъ окно шумъ Парижскихъ улицъ. Загудѣлъ автомобильный гудокъ, затрещала гдѣ-то, точно стрѣльба изъ пулемета, разладившаяся мотоциклетка.

Дѣдушка нахмурился и, точно хотѣлъ онъ прогнать эти городскіе шум и вернуть снова тишину далекой Туркестанской пустыни, — сталъ продолжать свой разсказъ.

— Да вѣдь и люди тогда тамъ были! Точно изъ стали сдѣланы, желѣзными обручами скованы! Долгъ, честь, слава, доброе имя Русскаго солдата были имъ дороже жизни, дороже всѣхъ радостей жизни. Не боялись они ни голода, ни жажды — свыклись съ ними! Не боялись ни смерти, ни ранъ.

Въ 1854-мъ году коканцы осадили такую же вотъ крѣпостцу, какъ та, гдѣ жилъ Мантыкъ, — фортъ Перовскій.

Несмѣтная сила — восемнадцать тысячъ — пестрой ордой окружила фортъ. На форту всего 600 казаковъ и солдатъ Оренбургскаго линейнаго № 4 батальона. Тринадцать на одного! На форту вышли провіантъ и вода. Голодная смерть грозила гарнизону. Комендантъ форта, полковникъ Огаревъ, собралъ солдатъ и сказалъ имъ: -