убежищем. Я всегда любил их и исследовал, проезжая на своей лошади через лабиринт деревьев и мчась на полной скорости по холмам вокруг него. И после того, как несколько человек мельком увидели монстра, в которого я превратился ночью, большинство людей побоялись заходить в мои владения. Не то чтобы кто-то знал, что это был я, хотя было много предположений.
По большому счету, я полагал, что должен считать себя счастливчиком — ну, более удачливым, чем большинство, — потому что моими единственными постоянными качествами были рост на несколько дюймов выше, а мои мышцы стали более рельефными и очерченными, особенно бедра, которые и так были сплошными мышцами от постоянной езды на лошадях. Из того, что я знал о жителях Кричащего Леса, большинство из них жили как монстры каждую минуту своей жизни. По крайней мере, моя голова исчезала только ночью.
Но этого было достаточно, чтобы отправить меня обратно туда, откуда я пришел, и никогда больше не связываться с Мэгги или Сайласом. В конце концов, кто бы захотел быть с безголовым мужчиной? Я сомневался, что они воспримут надевание тыквы мне на голову как решение проблемы. Тем не менее, это, безусловно, было забавно делать, когда я хотел напугать любого, кто пришел в поисках «Всадника без головы». Истории, которые придумывали люди, на самом деле большую часть времени были довольно забавными. Тот, кто рассмешил меня сильнее всех, обвинил меня в краже душ. Я мог представить, как они путают меня со Жнецом. Особенно, когда я надевал свое длинное кожаное пальто более холодными ночами. Оно развевалось позади меня на ветру, похожее на плащ.
Я должен был где-то в этом найти юмор, потому что, несмотря на то, что мой монстр поднимает голову только ночью — вероятно, неудачный выбор слов, — я не мог представить, как какая-либо женщина могла бы заинтересоваться мной больше, чем на дневную интрижку. Вот почему я держался подальше от Мэгги. Я знал, что она не избежала катастрофы, что она позеленела и внутри нее жила темная магия. Но она не была невидимой, постоянно или как-то иначе.
Я украдкой взглянул на нее издалека через несколько лет после того случая. Она была все так же прекрасна, как и в тот день, когда я говорил с ней в последний раз. С ее длинными каштановыми кудрями, ставшими черными как смоль, а персиковая кожа — шелковистой изумрудно-зеленой, она по-прежнему казалась мне безупречно великолепной. И, возможно, она не поверит в это, но ее внутренняя красота все еще была там. Она делила ее тело с магией, но мне было ясно, что они жили в гармонии.
С другой стороны, я был зол и ожесточен, позволив этому омрачить мою душу. Было так много причин, по которым между нами ничего не выйдет, поэтому я постарался выбросить ее из головы и сердца.
До вчерашнего дня.
Мой отец был ленивым сукиным сыном — прости, бабушка, — и он едва пошевелил пальцем, чтобы помочь вести наш бизнес. Однако у него также было эго, и ему нужно было чувствовать свое превосходство, поэтому время от времени он пытался вмешаться и сказать мне, что делать. Обычно перед нашими сотрудниками, потому что ему нужна была аудитория, иначе в чем был бы смысл его драмы?
Мы все знали, каким он был, и сотрудники были лояльны ко мне, так что никто не клюнул на наживку, что только разозлило его. Не имея возможности использовать меня в качестве боксерской груши, он прибегнул к оскорблениям и угрозам.
По какой-то причине пару дней назад я достиг своего предела. Мое терпение лопнуло из-за приближающейся двадцатой годовщины того катастрофического кануна Дня всех святых.
Когда мой отец в очередной раз пригрозил уволить меня, я прижал его к стене и поднял, обхватив рукой за шею.
— С меня хватит твоего дерьма, пап.
Я выплюнул последнее слово, давая понять, что мне было похуй, был ли он моим отцом. Это бы ему не помогло. Во всяком случае, это разозлило меня еще больше, потому что он был полной противоположностью всему, каким должен быть отец.
Эта мысль вызвала вспышку боли в моей груди, напоминание о том, что у меня никогда не будет возможности дать своим детям то, чего у меня никогда не было. Но я отбросил эти мысли в сторону и сосредоточился на своей ярости.
— Мы оба знаем, что, если бы я оставил «Старый Мост» тебе, ты бы обанкротил его за считанные месяцы.
Хотя, поскольку я управлял всем, включая бухгалтерские книги, я назначил себе приличную зарплату, а не те гроши, которые он платил бы мне, и устроил себе неплохое гнездышко.
— Ты слишком чертовски ленив, чтобы пойти и сделать работу. Итак, это твое последнее предупреждение. Отвали на хрен, или мой характер может взять надо мной верх, и я не думаю, что ты захочешь, чтобы монстр, — мой тон был насмешливым, потому что он часто указывал на то, кем я был, пытаясь заставить меня чувствовать себя неполноценным, — устранял последствия.
Единственными способностями, которые я развил, когда изменился, было острое чувство страха, я практически чувствовал его запах на людях, и у меня был некоторый контроль над ветром. Ни то, ни другое не помогло бы мне наказать моего отца, но он этого не знал. Однако они могли бы помочь напугать его до полусмерти.
Страх уже исходил от него, но, когда я взмахом руки поднял стул и ударил им об стену рядом с его головой, он чуть не обмочился.
С мрачной улыбкой и еще одним угрожающим взглядом я отпустил его и вышел из дома.
Как всегда, я больше не думал о нем, продолжая свой день.
Но когда он вернулся в дом в тот вечер, он все изменил.
* * *
— Привет, сынок.
Я поднял взгляд от разложенных передо мной бумаг, удивленный, увидев своего отца в моем кабинете. Он редко осмеливался заходить дальше дома, а тем более в маленький сарай, который я превратил в офис, с маленькой квартирой наверху.
— Я занят, — прорычал я, отпуская его и возвращаясь к своей работе.
— Я подумал, что нам следует посидеть за выпивкой и обсудить будущее «Старого Моста».
Снова подняв голову, я прищурился, разглядывая его чересчур дружелюбное выражение лица и шесть банок пива в одной руке. Моим первым побуждением было сказать ему, чтобы он уходил, и позволить двери ударить его по заднице на выходе, но мне было любопытно узнать, в чем заключалась его игра. Итак, я отложил ручку и
