– Что там у тебя, камни? Или гнилые помидоры, чтобы бросать в журналистов? – пошутил Билл, выходя на улицу вслед за женой. Он был высоким, светловолосым, с тонкими, почти аристократическими чертами лица и такими же, как у Дженни, голубыми глазами. Полюбил он ее с первого взгляда – с самой первой встречи, и с тех пор его чувство стало только сильнее. Билл всегда утверждал, что их знакомство было предопределено свыше, и Дженни теперь казалось, что он прав, хотя поначалу она об этом просто не задумывалась. Как бы то ни было, они прекрасно подходили друг другу, несмотря на несхожесть характеров.
У отеля уже ждало такси. Билл усадил Дженни на заднее сиденье и сел рядом. Сегодня вечером он был свободен и мог посмотреть оба показа. Именно это он и намеревался сделать: более горячего и преданного поклонника Дженни не могла и желать. Билл не уставал восхищаться ее талантом.
– У тебя получилась отличная коллекция, Джен, – сказал он сейчас. – Особенно мне понравились платья в конце показа, но ведь, наверное, так и должно быть? Правда? Сладенькое напоследок… Публика, по-моему, тоже в восторге. Я сидел неподалеку от Сьюзен Менкес и видел, как она улыбается во все свои тридцать две коронки.
Сьюзи Менкес была самой известной и влиятельной журналисткой, пишущей о моде, и не часто высказывала свое одобрение. Среди зрителей Билл заметил также Диану Вриланд, которая от души аплодировала моделям на подиуме. Впрочем, Диана всегда благоволила своей бывшей помощнице.
Похвалы Билла согрели Дженни, и она нежно ответила на очередной его поцелуй. Для человека, который еще пару лет назад не отличал проймы от вытачки, Билл добился значительного прогресса и теперь разбирался в современной моде почти профессионально. Он, во всяком случае, мог отличить одного дизайнера от другого, к тому же, когда Дженни рассказывала, что нужно было сделать с тем или иным платьем, чтобы оно лучше смотрелось, ее объяснения не казались ему китайской грамотой. Правда, Билл по-прежнему не мог самостоятельно пришить пуговицу к рубашке, однако совершенно искренне восхищался работой жены и любил все связанное с миром высокой моды. Дженни сама порой уставала от суеты, переполоха, спешки и следующих один за другим показов, но для Билла каждая Неделя моды становилась настоящим праздником. Он к тому же всегда старался поддержать Дженни и старательно ей помогал, полностью освобождая от домашних хлопот. Иначе Билл поступить просто не мог, потому что любил жену, ценил ее талант и восхищался успехом, которого она добилась исключительно благодаря собственным усилиям. Дженни всю свою жизнь трудилась не покладая рук, чтобы достичь нынешних профессиональных высот. До встречи пять лет назад с Биллом ей никто особенно не помогал. Только после того, как они поженились, Дженни почувствовала за собой прочный тыл и немного перевела дух. Это, впрочем, не означало, что она позволяла себе работать спустя рукава. Как и прежде, Дженни трудилась порой по восемнадцать часов в сутки, просто теперь работа перестала быть для нее вопросом выживания, и она могла в большей мере наслаждаться тем, что делала, благо их с Биллом отношения год от года становились только прочнее. Любовь, которая вошла в их жизнь, сделала Дженни самым счастливым человеком на свете.
Но до знакомства с Биллом ее жизнь не была ни легкой, ни безоблачной. Дженни появилась на свет в довольно бедной семье и всем, чего добилась, была обязана только себе, своему трудолюбию и таланту. Ее мать Элен иммигрировала из Франции в Соединенные Штаты накануне Второй мировой войны в надежде на новую, лучшую жизнь. Она высадилась в нью-йоркской гавани весной 1939 года без цента в кармане, не зная ни языка, ни обычаев чужой страны. Найти работу портнихи тоже оказалось не так легко, как рассчитывала Элен. В конце концов, однако, ей все же удалось устроиться в нелегальную мастерскую в Нижнем Ист-Сайде, где она пришивала пуговицы к рубашкам из контрабандной материи. Платили за этот нелегкий труд сущие гроши, которых едва хватало на оплату жилья, но не на еду. То, что во Франции Элен была швеей высшей категории, никого не интересовало. «Твоя пришивать пуговицы, – категорично заявил ей хозяин мастерской, такой же иммигрант, приехавший в США в поисках лучшей доли, кажется, из Бельгийского Конго. – Нет пришивать пуговицы – идти на панель или сдохнуть от голод. Ясно?»
Да, жизнь в Нью-Йорке оказалась гораздо труднее, чем ожидала Элен, к тому же ей только исполнилось девятнадцать. Она уже готова была сдаться и даже начала копить деньги на обратный билет, когда началась война, и мать в коротком письме велела ей оставаться в Америке. Как ни трудно приходилось Элен в Штатах, жизнь в оккупированной фашистами Франции была намного тяжелее и опаснее, поэтому она проработала в пошивочной мастерской еще три года. Наконец в 1942 году, на вечеринке ОСОДО [2], куда ее пригласила подруга, Элен познакомилась с молодым американском солдатом, который только что окончил ускоренный курс подготовки и ожидал отправки на европейский театр боевых действий.
Молодые люди полюбили друг друга с первого взгляда. Время было военное, поэтому поженились они всего неделю спустя, а еще через десять дней муж Элен отправился на фронт в Европу, и супруги расстались до самого возвращения солдат из Старого Света. Надо сказать, что после свадьбы жизнь Элен не стала легче. Хотя она и получала за мужа-солдата какое-то пособие, но не жаловалась – ведь у нее была Дженни, маленькая Дженни, которая родилась в 1943 году на кухонном столе в крошечной квартирке в том же Нижнем Ист-Сайде.
Джек Арден вернулся с войны только в сорок пятом и сразу увез жену и дочь в Пенсильванию, откуда был родом. В письмах с фронта он несколько раз предлагал Элен перебраться к его матери, но она боялась оказаться среди совершенно чужих людей и поэтому решила дождаться мужа в Нью-Йорке, где у нее было несколько подруг.
Как ни тяжела была ее жизнь после приезда в Америку, Элен не ожидала того, с чем столкнулась в родном для Джека Питстоуне. Это был даже не город, а старый шахтерский поселок, затерянный в пенсильванской глуши. Все его жители на протяжении поколений работали под землей, добывая уголь, и родные Джека Ардена не были исключением. Он, правда, несколько раз все ей рассказывал, но Элен просто не представляла себе, что это означает – ведь она выросла в Париже, в семье, которая не только могла похвастаться достаточно высоким доходом, но и постоянно соприкасалась с миром, где царили законы красоты и гармонии. Мать Элен работала ведущей закройщицей у легендарной Шанель и, хотя формально она принадлежала к рабочему классу, занималась самым настоящим искусством. В прославленный на весь мир модный дом принимали далеко не каждого – мать Элен двенадцать лет проходила в ученицах, прежде чем ей доверили первую самостоятельную работу. К счастью, ее отличали трудолюбие и талант, поэтому она довольно скоро стала настоящим мастером своего дела. Что касается отца, то он и вовсе окончил отделение изящных искусств Парижского университета и работал экспертом-реставратором в знаменитом Лувре.
