отделения, «платных» пациентов смотрят да кассу общую делают. Это только на бумаге у нас в стране бесплатно лечат в городских стационарах, на деле же всегда есть простые палаты, а есть не очень простые. Там и пациенты чуть благодарнее, и отношение к ним чуть лучше. А чтобы это отношение показать, им время нужно уделять. А где его взять, это время, если у тебя писанины выше крыши и другие палаты валежником из «простых» и «неблагодарных» завалены? Правильно, можно использовать «рабский», простите, праведный труд ординаторов первого года. Им же, кроме пациентов, в этой жизни что еще нужно? Правильно — ничего им, кроме пациентов, не нужно, поскольку опыт — его за деньги не купишь. Любой случай уникален и рано или поздно приведет ординатора к вершинам врачевания, стало быть, отказываться от такого благого занятия не имеет права ни один из нас. Хотя нет, вру: помимо пациентов, любой ординатор просто жаждет подежурить. Вот прямо хлебом их, то есть нас, ординаторов, не корми, дай лишнюю ночь отработать в приемнике.
— В общем, бомжиху я спасал… — перебил я Жабу и вкратце рассказал о том, что произошло.
— Ну, я же сказала, мне без разницы, где ты там шарился. Ты это все Косякову расскажи и будь паинькой, возьми себе лишнее дежурство до того, как он на тебя наорет. Не гневи ни меня, ни его, ни главврача.
— Понял, — тяжело выдохнул я, вешая на шею стетоскоп и кидая в карман пульсоксиметр. — Пойду каяться.
— Куда? — не поняла Жаба.
— Как куда? К Косякову…
— Ты дурак?
— Простите, вы же сами сказали…
— Ты к нему иди после обеда, дурень! А сейчас дуй в свою палату, бестолочь, и пациентов новых принимай! Ты чего думал, за тебя уже всю работу Настюха сделала?
На самом деле, была такая мысль. Принимать первичных, а после докладывать их Жабе — то еще удовольствие. А у меня перед выходными как раз пустая палата оставалась, всех своих пациентов я благополучно выписал в пятницу, ибо койко-дни никто не отменял — вынь да положь оборот койки. Так что сейчас меня наверняка ждало как минимум три первичных пациента. А после них доклад с привычными уже унизительными комментариями наших наставников по поводу бездарно назначенного мною лечения. А в завершении трудового дня, как вишенка на торте, «наиприятнейшая» беседа с замглавврача по лечебной части Косяковым. Не день, а сказка.
Хотя, справедливости ради, день мог оказаться еще хуже, пройди я мимо той тетки. Не факт, что все эти неприятности меня миновали бы, да и привык я уже ко всему этому. А вот угрызения совести от того, что где-то по моей вине, точнее даже, из-за моего бездействия мог человек насмерть замерзнуть, терзали бы меня еще долго. А так не терзает ничего — значит, уже не зря прожил день. Значит, прорвемся.
Глава 2
— Да не кисни ты, могло быть и хуже. И ты того, не стесняйся, давай ешь! — Саша Павлов вновь пихнул мне бутерброд, завернутый в фольгу. — Бери-бери, я не обеднею, мне вообще на ночь жрать вредно.
Медбрат демонстративно похлопал себя руками по уже оформившемуся пузику, на собственном примере демонстрируя верность постулатов ЗОЖников о вреде питания на ночь и в сухомятку.
— Да неудобно как-то, — замялся я. — Ты ж на меня не рассчитывал, когда в ночную собирался.
— Неудобно мочевой катетер молоденькой девице ставить, а это… — он указал на сегодняшний график дежурств, где уже красовалась моя фамилия, — … это нужда, брат. Ты же не виноват, что Косяк тебе дежурство влепил, не отходя от кассы.
Я лишь покривился. Разговор с Косяковым действительно выдался не из приятных. Сегодня он что-то в особом ударе был: на меня и угрозы отчисления из ординатуры сыпались, и нотации, и даже панибратское обращение на «ты», чего в медицинской среде никто и никогда не приветствовал. К нам даже в институте с первого курса все преподы на «вы» обращались. Драли — это было. Взятки порой вымогали — это да. Но чтобы кто-то тыкать начал или голос повышать — такого отродясь не было. А тут нате, получите и распишитесь — хамское общение в стиле: «Я начальник, ты дурак». И чего этот Косяков до меня докопался, ума не приложу. Иной раз вроде смотришь на него — нормальный мужик. Дело свое знает и любит, ординаторов и интернов уму-разуму учит, опыт свой передает. А порой так доколебет, что хоть волком вой. Мог этот цербер нашей юдоли скорби и печали кого угодно до белого каления довести, но более всего он любил доводить именно меня. И чаще всего мне для этого даже косячить не требовалось — было вполне достаточно просто существовать и периодически попадаться ему на глаза.
В общем, настроение у меня после косяковской выволочки было ниже плинтуса, а потому я поспешил сменить тему разговора на более приятную:
— А что, у тебя и такое было? — неподдельно удивился я и, лукаво подмигнув медбрату. — Это я про катетер молоденьким девушкам…
— Эх, если бы, — мечтательно поглядел в потолок Сашка. — Кто ж меня, такого красавца, до своих прелестей допустит?
Наш медбрат, Саша Павлов, всегда был балагуром и душой компании. Женская половина коллектива любила его, причем не столько за внешность (она у Сашки была вполне заурядной), сколько за отлично подвешенный язык и способность раздуть из любой истории сценарий, достойный МХАТ. Мне Сашка тоже нравился, несмотря на все свои закидоны. А впрочем, у кого их нет, закидонов этих? Сашка вот любил приврать маленько, а иногда и не маленько. Короче говоря, все, что он нам рассказывал, можно было смело делить на два, а потом еще раз пополам — вот тогда его история худо-бедно могла сойти за правду. Признаться, я думал, он и сейчас завернет какой-нибудь потрясный водевиль про катетер вроде тех, которые он нам на том злополучном корпоративе месячной давности рассказывал.
Помню, мы с ним тогда здорово накидались. Вернее, я мало что помню, потому и говорю, что накидались мы тогда знатно. Ну, а что у трезвого на уме, как говорится, то у пьяного на языке. Сашка тогда много чего интимного из жизни нашего отделения порассказал. И про врачей наших, как оказалось, на поверку не таких уж и святых, и про средний медперсонал. И даже про кое-кого
