— Ты не дойдёшь, — Лютогор улыбнулся так, будто бы эта мысль доставляла ему радость. — Вмиг сцапают. В отцовой спальне есть волшебное зеркало — через него он узнаёт, что в мире творится. Коли мы сможем заставить его показать нам окрестности Дивьего царства и ты узнаешь какое-нибудь место, я попробую тебя туда отправить. Как только пойму, зачем мне рисковать головой из-за какого-то заблудившегося заморыша. Чем ты можешь быть мне полезен?
Василиса нахмурилась. Слова сына явно пришлись ей не по душе.
— Не тому я тебя учила, — вздохнула она.
— Помню, помню: люди должны помогать друг другу. Но я человек только на одну половину. А на другую — наследник Навьего трона. И мы, между прочим, с Дивьим царством на ножах.
— Хорош наследничек, — Радосвет, не удержавшись, усмехнулся. — Папка-то у тебя бессмертный. Так что ты вряд ли когда-нибудь унаследуешь трон.
— Так я и не хочу, — хмыкнул Лютогор, потягиваясь. — Мне этот кривой стул из костяшек даром не сдался! Только задницу себе отсиживать. Но статус, понимаешь ли, обязывает думать о стране. И о последствиях.
Он почесал в затылке, и Радосвет впервые заметил, что у Кощеева сына уши хоть и заострённые, но всё же не совсем такие, как у дивьего и навьего народа. Одно слово — полукровка.
Браки со смертными (как, впрочем, и сами смертные) были большой редкостью. Считалось, что дети от таких союзов всегда рождаются с каким-нибудь изъяном: физическим или душевным. Порой слишком жестокие, со взрывным характером, иногда и вовсе сумасшедшие — словом, от них были одни проблемы. И Лютогор всецело оправдывал сомнительную репутацию полукровок: по крайней мере, Радосвету сейчас очень хотелось его стукнуть. Он сдерживался лишь потому, что, похоже, другого способа попасть домой у него не было.
— Этот мальчик обещал помочь мне, — Василиса потянулась, чтобы потрепать сына по волосам, но тот, нахмурившись, увернулся из-под руки.
— И ты поверила?
— Он дал клятву.
Лютогор впервые глянул на царевича с интересом и снова присвистнул.
— Да ну? И как же ты её собираешься сдержать?
— Не знаю, — Радосвет пожал плечами. — Что-нибудь придумаю. Если Кощей Бессмертный похитил твою мать и удерживает против воли, как я могу оставаться в стороне? Меня учили защищать тех, кто попал в беду. Особенно, если это дело рук твоего отца. Ведь он — наш главный враг.
Лютогор многозначительно глянул на мать и допил свой чай одним мощным глотком.
— Мам, а ты не хочешь ему рассказать, как всё было на самом деле?
— Зачем? Клятва уже дана, — Василиса опустила взгляд.
— И я от неё не отступлюсь, — царевич ударил себя кулаком в грудь. — Так что если хочешь, чтобы твоя матушка стала свободной, тебе придётся сначала выпустить меня.
Лютогор закатил глаза.
— Ох уж эти дивьи герои! В каждой бочке затычка. Посмотрим, как ты запоёшь, когда узнаешь, что Кощей её не крал. Она, между прочим, сама за ним пошла!
— Это правда? — Радосвет перевёл взгляд на Василису, и та, смахнув слезинку, кивнула:
— Мне пришлось. Я не хотела, но…
— Дала слово, — закончил за мать Лютогор. — Почти как ты.
Царевич на него даже не взглянул, по-прежнему не сводя глаз с Василисы, растерзавшей край своего пояса до некрасивой бахромы.
— Что ж, — он вцепился пальцами в свою пиалу, из которой так и не осмелился сделать ни глотка, — выходит, ты обманула меня?
— Не сказала всей правды. Это не одно и то же.
— И вынудила меня поклясться?
— Неправда! Ты сам так решил, — её голос становился всё тише, а щёки — всё краснее.
— Если честно, я лучше умру, чем помогу недостойному человеку, — Радосвет по-волчьи почесал себя за ухом (он никак не мог избавиться от этой привычки — особенно когда нервничал) и тихо, но веско добавил: — Думаю, теперь тебе придётся рассказать мне всё. А потом я решу, что делать.
Глава вторая. Сватовство Кощея
Плохо быть средней дочерью. Даже в сказках всё самое лучшее вечно достаётся младшенькому любимому детищу. Ну или старшему — по праву первородства. А среднее дитя вроде как ни то ни сё: отрезанный ломоть, пятое колесо у телеги.
Вот Василиса и была это самое «ни то ни сё».
Старшая сестрица — Злата — лицом хоть и не вышла, зато умна была не по годам. С малолетства отцу в лавке помогала, даже когда сама, пигалица, ещё до прилавка не дотягивалась, и ей табурет приходилось подставлять. Младшая — Даринка — та вообще писаной красавицей уродилась: брови вразлёт, глаза синие, как июльское небо, кожа белее снега и каштановые косы аж в руку толщиной. А Василиса так середнячком и вышла: ни умная, ни глупая и нрава самого обычного — ни весёлого, ни хмурого, да ещё и внешность как у серой мышки, нечем полюбоваться: глаза блёклые, косицы худые, сама тощая — метлой перешибёшь. Не была бы дочкой лавочника — всеми уважаемого человека, — никто бы на неё и внимания не обратил.
Впрочем, даже те немногие парни, что предлагали ей прогуляться вдоль по улице или попеть песен под гармонь, вскоре начинали звать на посиделки уже не Василису, а одну из её сестёр: либо Злату Премудрую, либо Дарину Прекрасную — так прозывали девочек в Дивнозёрье. А у Василисы даже прозвища не было: Васька и Васька. Одно слово — мышь.
Никто её не понимал, кроме бабки Веданы. Та поила девушку чайком с травами, гладила по голове и всё приговаривала:
— Не кручинься, деточка, наступит и на твоей улице праздник. Вырастешь — поймёшь, в чём твоё предназначение и для чего ты пришла в этот мир. Как я однажды поняла. А ведь тоже в твои годы странненькой слыла. Женихи шарахались, матушка родная — и та
