рычание при пробуждении. Машина хлещет бензин быстрее пьяницы за чужой счет, но хотя бы довезет меня из пункта А в пункт Б, а Адэйр больше не понадобится.
Я молча еду по длинной, ведущей в город дороге. Темное облако накрывает машину тенью, и я поднимаю глаза.
Вороны, сотни ворон. Обычные низколетящие вороны. Кричат и каркают, будто игриво переговариваясь. Я вздыхаю и гадаю, нет ли среди них Грача, наблюдающего за мной. Узнает ли он меня в этой форме?
Из-за открытого окна в салон налетела пыль с грунтовки и скрипит на зубах. Шесть миль спустя я выезжаю на главную улицу. Единственную асфальтированную дорогу, проложенную по центру города. По обеим ее сторонам — мешанина из кирпичных зданий с плоскими фасадами. Большая часть магазинов не могут решить — хотят ли они остаться или закрыться, и меняют решение несколько раз в день. Но все они дышат на ладан, кроме салона «Стрижки и завивки Пэтси» и магазина мистера Уиггли — в прошлом «Все по пять центов», а теперь там можно купить продукты на пару с подкормкой и лопатой.
Мест для парковки обычно в избытке, но сегодня, когда репутация всеми любимого мэра в центре юридического внимания, каждая собака приехала услышать вердикт судьи.
Я нахожу место за старым кинотеатром «Ритц», который закрылся после показа фильма «Крамер против Крамера» — с тех пор кто-то написал на афише «Снеси меня».
Жара и колготки работают на пару, чтобы натереть внутреннюю сторону бедер, пока я спешу вниз по улице. Пот струится из-под мышек. Из-под сисек. А воспаленная мозоль угрожает пронзить пятку насквозь, если я вскоре не избавлюсь от своих балеток.
Хрупкое яйцо терпеливо ждет в стаканчике. Ведьминская банка зажата под локтем.
Глаза пробегают по ряду машин, пока не останавливаются на «Корвете» Стоуна Ратледжа. Красные изгибы этого автомобиля напоминают губы, вытянутые трубочкой для поцелуя в зад. Я пригибаюсь, чтобы меня не заметили, и сажусь на корточки, доставая банку из сумочки. Чуть приоткрываю крышку, только чтобы внутрь проскользнули слова:
— Поступлю с тобой, как ты поступил со мной.
Страдай, как я страдала.
Из-за всей злобы, что ты посеял, гнев мой не отступит.
Пока правда не слетит с твоего языка, а душа не раскается.
Часы на башне отбивают восемь утра. Дерьмо. Я закручиваю крышку, ставлю банку под черную шину и спешу на слушание.
Я бегу по тротуару, одновременно завязывая три узла на нити пряжи, вытянутой из кармана. Мои слова звучат как молитва:
— Этим узлом запечатываю заговор. Ни сна. — Я завязываю узел. — Ни пищи. — Еще один. — Ни покоя, пока не свершится правосудие. — Последний.
Но затем шаги мои замедляются — в конце улицы показывается здание суда. Священнейший дом с дурной репутацией. Тела толпятся в двойных дверях, будто в забитой ливневке. Остальные выплескиваются и стекают по высоким бетонным ступеням на улицу.
Я замираю, гадая, стоит ли мне туда идти.
Можно просто остаться здесь.
Посмотреть на реакцию людей, когда судья примет решение, — тогда сразу станет понятно какое.
Адэйр стоит передо мной как вкопанная. Ее глаза опускаются к носкам моих балеток. Там, подрагивая на легком ветерке, лежит черное перо. Желание на вороньем перышке.
Знак.
Этого хватает, чтобы подтолкнуть меня. Я поднимаю его, прячу на будущее в лифчик.
Проход забит толпой круглопузых, фермерского откорма, мужиков. Я пытаюсь протиснуться вперед, но меня отталкивают локтями. Младший Мэддокс подпрыгивает от удивления. Удивлен, что я еще не внутри? Или что посмела коснуться его? Я не уверена.
Только начинает казаться, что людское море разойдется, чтобы пропустить меня, как я понимаю, что они дают выйти моему кузену Уайту.
Невнятные ругательства разлетаются от тети Вайолет, когда Уайт выводит ее из двери. Из носа у нее текут сопли. Дыхание запятнано болезненно сладким запахом виски.
— Я справлюсь! — Уайт машет мне, давая знак не пытаться помочь.
Ему не удается провести тетю Вайолет и на три фута от двери, когда тетю начинает рвать. На какой бы жидкой диете она ни сидела последние пару недель, все выпитое расплескивается по каменным ступеням.
Разошедшиеся люди снова слепляются вместе, и я проламываюсь сквозь них, пока они не заблокировали вход. Голоса затихают. Но не из-за моего появления — одновременно из боковой двери выводят ответчика.
Самодовольный и не в наручниках, Стоун Ратледж заходит с тщеславной ухмылкой на лице и широко расправленными плечами.
Его темно-синий костюм гладкий, будто прямиком из серии «Далласа». Мерцающие золотые запонки подмигивают с краешков накрахмаленных белых манжет. Небесно-голубой галстук, наверняка шелковый и импортный, туго затянут вокруг шеи. На коже с багамским загаром, как всегда, яркий румянец от многих лет пьянства. Это высокий худощавый мужчина с суровым лицом — будто все эмоции от него отхлынули, и остался только кусок льда. Он устраивается на стуле ответчика, будто ленивый король. Сахарный король этих мест — прозвище, которое он унаследовал с сахарными плантациями. Будто это делает его подходящим на роль мэра города.
Суд — все равно что венчание в церкви; за кого ты — ясно по тому, на чьей стороне сидишь. Несколько человек на нашей, и все остальные — на другой. Вот только всех остальных тупо слишком много, чтобы уместиться на одной стороне, так что они против воли выплеснулись на нашу, хоть и на пару рядов за нами, чтобы никто не перепутал. И все здесь теснятся, будто огромные сиськи Ванды Трэвис в ее крошечном лифчике. Места нет, чтобы даже вздохнуть.
Прямо за Стоуном — его идеальная семейка. Женушка Ребекка Ратледж со своими идеальными завитыми волосами и в пудрово-розовом костюме от «Шанель» сидит со вздернутым вверх носом, будто уловила какой-то неприятный запах. По случайному стечению обстоятельств она племянница судьи — надо же, как удобно. Их дети — двойняшки Лорелей и Эллис Ратледж всего на год младше меня. Лорелей держится с той же чванливой надменностью, что и ее родители. Побочный эффект диплома Принстона, наверное. А вот Эллис не такой заносчивый, как остальные. Думаю, это потому, что он художник. Мать с отцом оплачивают счета, а он играется с красками. Клево, наверное.
— Всем встать!
Пристав призывает всех к вниманию. Он объявляет председательство уважаемого судьи Джеба Уокера Ньюсома. Когда тот заходит, становится тихо, как после призыва проповедника к покаянию в воскресенье.
Судья занимает скамью. Все садятся. Я выглядываю своих. Их совсем немного. На втором ряду слева виднеются огромные плечи Могильного Праха — он словно глыба в комнате с камнями. Рядом сидит бабуля с седым пучком на
