в сад, или засушенный гербарий. Их даже настоящими подарками сложно было назвать, но для Ами они были способом проявить внимание и лишний раз напомнить, чей праздник действительно стоило отмечать.
В детстве, не понимая значения брака и считая его способом стать друзьями навсегда, мы хотели обручиться и обменялись кольцами, сплетенными из тонких стебельков. Родители посмеялись над нашей наивностью и посоветовали подрасти. Как же обидно и горько было от их слов! Только с годами пришло осознание причины их смеха: моя судьба пролегала слишком далеко от свадьбы и семьи. По этой же причине ни единого портрета принца Бреанейна не существовало. Сведения обо мне должны были остаться лишь в запечатанных документах королевской семьи, а из памяти людей стереться навсегда.
– Так мне и не положено их дарить. Ты же знаешь, что я ничего не могу забрать с собой, кроме одежды, в которой предстану перед жнецом.
Я дотянулся до вазы с фруктами и, подцепив яблоко, вгрызся в спелую мякоть. Кисло-сладкий сок приятно защипал горло.
– Ты невыносим, Нейн. Так легко относиться к… – Ами умолкла на полуслове и покачала головой.
– Да что вы сегодня все сами не свои? – Я недовольно скривился и кинул недоеденное яблоко на стол. – То брат пришел отчитывать и уверять в том, как им тяжело, следом Альдо со своими стариковскими просьбами, а теперь и ты. Вы точно хотите показать свое небезразличие или же просто успокоить проснувшуюся совесть?
Она сжала кулаки, бледное лицо пошло красными пятнами.
– Вот и иди теперь один на глупую церемонию, дурак! – Ами стремительно развернулась, и ее длинные черные волосы взметнулись вверх, чуть не задев меня по лицу.
Дверь с грохотом закрылась, а яблоко укоряюще смотрело на меня надкусанным боком. Пусть лучше все злятся, чем оплакивают жалкого принца.
Я в последний раз обвел взглядом свои покои, в которых провел восемнадцать лет. Любимый массивный книжный шкаф из темного дерева стоял в углу. Его полки прогибались под тяжестью разнообразных книг – от поэзии до детских сказок, – утянутых из экнорианских библиотек. Жаль, мне не дозволялось взять с собой ни одной из них.
На стенах висели любимые гобелены и картины с изображениями рыцарских турниров, бескрайних морей и горных вершин. Каждый рисовался королевскими художниками по личному заказу и представлял собой сцены из полюбившихся книг. Одной картиной я дорожил особо. Она пришла ко мне во сне. На тихой и спокойной реке в окружении раскидистых деревьев стоял небольшой дом причудливой архитектуры. Он скрывался за низкими ветвями с большими листьями, а туман, стелящийся по воде, нежно обнимал его, помогая спрятать от постороннего взгляда. Художнику не удалось отразить в точности то, что я видел, но результат его трудов был бесценен, ведь он сохранил частицу неведомого мне мира.
Я прошел по мягкому ковру, приглушающему звук шагов, к окну и всмотрелся вдаль, где виднелась статуя Энделлиона.
О, хризантема, осени цветок,
Склоняешь сотни лепестков
К ногам немого короля.
Проронишь слезы ты свои,
Сокрыв от мира ту печаль,
Что принесла нам смерть его.
Мурашки пробежали по коже. Нет, определенно не стоило в поисках забвения предаваться поэзии в последние дни: она нагоняла беспробудную тоску.
Часть 3
Ежегодный праздник в честь спасителя Экнориана длился весь день и всю ночь. Торжественное шествие начиналось с мелодичного звона колоколов, который разносился по улицам, призывая весь народ собраться. Служитель храма Духа Земли вместе с действующим королем Экнора произносил речь, призванную напомнить каждому, благодаря кому наш мир процветает. Храмовые слуги раздавали корзины с хризантемами, и толпа начинала шествие к памятнику Энделлиона, чтобы возложить цветы к его ногам.
После официальной части на площади начинался праздник. Открывал его парад рыцарей в сверкающих доспехах, украшенных гербами Экнора, гордо гарцующих на лошадях. Перед ними шли люди, переодетые в демонов. Их заковывали в цепи и вели на привязи, как собак. Лютни и флейты наполняли площадь мелодиями, придающими величие моменту.
Лотки с едой и выпивкой встречались на каждом шагу, а вдоль зданий ставили длинные столы, за которыми можно было отдохнуть. Большая сцена освобождалась для ежегодного представления: последнего сражения, получившего название битвы под Кровавым Дождем. Толпа кричала и хлопала в ладоши от восторга, а на моменте смерти короля особо чувствительные пускали слезу. Талантливые музыканты и поэты целый год готовились к торжеству и сочиняли свои произведения, призванные увековечить в памяти спасителя.
Когда солнце окончательно скрывалось за горизонтом, а небо окрашивалось в нежные пурпурные оттенки, на площади загорались факелы. Музыка звучала громче и радостнее, наполняя всех счастьем. Экнорианцы кружились под нее до самого рассвета, танцевали, сбивая ноги в кровь. Сердца людей переполняла гордость и благодарность Энделлиону. Но никто не помнил обо всех последующих жертвах или не хотел допускать мыслей о том, что Сумеречная война длилась уже тысячу лет.
Сегодня праздник заканчивался раньше. К полуночи все должны были покинуть площадь, закрыть окна и двери и не открывать до первых солнечных лучей. Лишь королевская семья имела право лицезреть Верховного Жнеца. Охране предписывалось стоять лицом к стене и не издавать ни звука. Это время принадлежало сумеречному созданию.
Отец со старшим братом и матушкой отправились на площадь, чтобы возложить хризантемы к статуе, а я же предпочел избавиться от всех друзей и остаться в тронной зале. Сочувствующие взгляды и похлопывания по спине с фразами «держись, мы будем скучать» жутко утомляли, а к вечеру превратились в хождение по раскаленным углям на глазах у беснующейся толпы. Им никогда не понять моей боли.
Один раз сын разорившегося лорда заявил, что готов отдать себя жнецу, если все эти годы будет жить так же беспечно, как я. На моей памяти это была первая серьезная драка с разбитым носом и жуткими лиловыми синяками. Никто не ожидал, что второй принц, пренебрегающий уроками фехтования и военным делом, полезет с кулаками на сына лорда.
Развалившись в кресле, я предавался воспоминаниям и лениво ковырял вилкой кремовую лилию. Все мои дни рождения проходили одинаково тоскливо. Сегодня позволялось поздравлять и дарить подарки только Энделлиону. Обычно после обязательной церемонии возложения цветов Ами со своим братом Норманом вытаскивали меня из дворца на ночные гуляния, и мы кутили до утра. Бунтарский побег сложно было назвать празднованием, но настроение поневоле поднималось от заботы друзей. Поэтому вместо грусти мое лицо озаряла благодарная и искренняя улыбка.
Внезапно в голову пришла забавная
