В происхождении философа от традиционного шамана можно убедиться, сравнив особенности этих «профессий», и одновременно призваний, причем само слово «призвание» изначально характеризовало именно шамана, который начинал свою мистическую службу вследствие призвания его духами. Шаман – не только хранитель традиции, но и «религиозный формулятор», то есть обновитель традиции, человек, исполненный религиозным чувством – тягой к сакральному, которую, несомненно, обнаруживает в себе и философ. Если профанный человек нуждается в религии как в догме, поэтому придерживается традиции, исповедует устоявшуюся веру, то шаман (и философ) совершенно вольно обращается с объектами общественного почитания, творя новые мифы. Профанное большинство способствует омертвению религиозного духа, видя в них, прежде всего, механические манипуляции и руководствуясь очень смутными чувствами. Напротив, личность, испытывающая тягу к сакральному, обладающая «космическим» сознанием, выступает творцом любой идеи и религии. Поскольку же, как мы выше говорили, философия практически не может быть не истинной, или абсолютно истинной в силу специфики своего предмета (Хаос), то творчество философа и творчество шамана практически сливаются. Структуралист Ролан Барт называл деятельность шамана перформацией – искусством обращения с повествовательным кодом (манипуляция символами), то же можно сказать о философе, для которого первым условием выступает наличие призвания, а вторым (часто более обязательным) – знание философии других философов. Остается лишь выражать свои интуиции посредством имеющегося кода, соглашаясь с одними философами (шаман бы сказал: призывая в союзники духа такого-то ранее жившего сильного шамана) и отрицая других, т.е. прежде всего занимаясь перформацией.
В обыденном смысле философствовать может всякий. И тогда личная философия каждого – его способы реагирования на различные ситуации. Но такая философия слишком практична и выполняет роль мифа в отсутствие мифов традиционных. С другой стороны, индивидуальной философией может считаться собственный набор методов работы над собой, делающей личность, по выражению психолога А. Леонтьева, «сверхчувственным образованием» – чем-то большим, нежели сумма влияний социальных и биологических.
Прежде всего, потребностью философствовать обладают мужчины. Это объясняется биологически, так как женщина призвана осваивать и окультуривать уже «прирученное», тем самым символизируя «сей мир» (мать-земля, материя). Именно поэтому женщины более склонны поклоняться идолам, более религиозны в профанном смысле, поэтому практически нет женщин-философов, хотя есть женщины, прекрасно знающие чужую философию. Мужчина, чей удел – освоение необжитого мира, может, будучи наделенным сильным религиозным чувством, заниматься приручением «диких мыслей».
Эволюционный смысл философии (и шаманства) в том, что философ подумал обо всем раньше, чем обыденный человек. Философия дарует язык для кризисных состояний, ибо выход на передний край познания всегда означает соприкосновение с хаосом и ощущением хаоса в себе. Философ именно призван философствовать, как шаман – камлать (причем шаман может камлать и для себя). Это их способ исцеления, преодоления кризиса. Известно, что мифология рождается и развивается наиболее интенсивно в условиях вызова, который испытывает общество. Кризисные культы принуждают своих адептов к более утонченному чувствованию мира, расширению их сознания. Замечено, что русские раскольники (вынужденная маргинальность, кризисность их культа очевидны) задавались философскими вопросами значительно чаще, чем сторонники официальной церкви (К. Касьянова. О русском национальном характере. – М., 1994, с. 56). Именно в состоянии кризиса мифологического мышления возникли все исторические религии и основные философские системы, в кризисные эпохи возрастает интерес не только к религии, мистике, но и к философии.
Характерно, что наибольшее число крупных философов дала Германия конца 18 – начала 20 вв., именно в эпоху, когда эта страна переживала период кризиса и фактического духовного рождения. Немецкая философия сформировала и понятие Абсолюта, из чего допустимо сделать вывод: что-либо становится объектом познания при отделении его от субъекта, при абстрагировании от познающего. Чем менее близка жизнь общества и философа к Абсолюту, тем явственнее возникает идея Абсолюта. Из этого, например, следует: лишь в абсолютно десакрализированном мире возможно выделение сакральное и его познание. Чем сильнее дискомфорт, ощущаемый философом, тем больше возможностей приблизиться ко всеобщему и лучше понять его, открыть еще несколько граней многоликой истины.
Февраль 1996Магия и мистика творчества
Иногда мы пытаемся постигать сложные явления. И здесь трудно избежать упрощения. В таких случаях наше сознание часто прибегает к методу разделения чего-то сложного надвое. Так возникают противопоставления добра и зла, высокого и низкого, горячего и холодного, быстрого и медленного…
В данной статье я попытаюсь прибегнуть к такому же методу, рассматривая пары противостоящих сил, которые и порождают более сложные явления нашей действительности. Итак….
Кирпичи творения
Любое творчество – это манипуляция со знаками, кирпичиками нашего восприятия. Где берутся эти кирпичи? В сознании и в его глубинах. Чем отличается истинное творчество от простого перекладывания готовых кирпичиков-элементов? Думаю, что, прежде всего количеством тех кирпичиков, которые лежали не на поверхности, а ближе ко дну нашей души/сознания. Чем больше в здании, построенном творцом, элементов необычной формы, тем удивительнее нам кажется такое произведение. Но, как и в строительстве, типовых зданий в любой культуре бывает подавляющее большинство.
Творчество = диалог
Творческие способности, на мой взгляд, зависят от силы взаимодействия души (она же известна нам под именем сознания) и бессознательного. Если напряжение в их отношениях велико, то человек способен выдавать на поверхность большие объемы качественного творческого материала. С другой стороны, творчество – результат компромисса внутри себя, тем самым акты творения становятся ценным приобретением для культуры вообще, давая варианты ответов на типичные ситуации внутренних конфликтов, присущих каждому человеку.
Творение и разрушение
Количество любого материала ограниченно. Поэтому очень часто для сооружения нового здания прибегают к разрушению старых. Некоторые кирпичики при этом вовсе приходят в негодность и выбрасываются, а другие приобретают новую жизнь в очередной конструкции. Чем более революционно творчество, тем больше оно связано с разрушением, или использованием новаторских, необычных форм материала.
Смысл и абсурд
В любом творении мы ищем смысл, а иногда находим его даже больше, чем сам автор. Но такова потребность нашего восприятия: видеть связи там, где их может быть и не планировалось, складывать хаотические пятна в картинку, обнаруживать чудо в сложном сплетении образов. Если в чем-то мы все-таки не можем найти смысла, то называем такое творение абсурдным и полагаем, что смыслом его является именно абсурд – бессмысленность. Но всегда будут появляться всё новые смельчаки, пытающиеся вдохнуть смысл в абсурд, находя новые прочтения ребусов.
Свобода и необходимость
Наша свобода ограничивается возможностями нашего языка. По сути, более ни в чем мы не свободны так, как в манипуляции кирпичами творения в своем сознании. Но любой истинный творец вынужден подчиняться внутренней логике творения. Чтобы не расстраиваться, необходимо раздваиваться: каждый творец внутри себя раздвоен на того, кто подает кирпичи и того, кто их отбирает и выкладывает в определенной задуманной последовательности. Если подающий доминирует, то такое творение приобретает сложные полисемантические черты. Если доминирует строящий, то многие кирпичи отбрасываются, либо вовсе не подымаются из глубин души, такие творения более реалистичны, понятны и прозаичны.
Поэзия и проза
Важнейшим отличием поэзии является ее большая приближенность к глубинам души, к бессознательному. Если проза чаще всего отражает ту реальность, которая нами непосредственно воспринимается, то поэзия скорее призвана не объяснять, а зашифровывать реальность, указывая тем самым на непостигаемость, неоднозначность бытия. Если прозе достаточно ограниченного количества кирпичей-символов, то поэзия требует как можно большего количества образов. Для прозы важны ситуации, а для поэзии – явления в их сути. Проза описывает конфликты на поверхности, а поэзия обращается к их корням.
