вернуться к тебе. Матерью его была потаскуха, которая, по слухам, могла за ночь удовлетворить стольких мужчин, скольких не смогли бы и все проститутки города, а сама предпочитала другие услады, о коих рассказать могли бы лишь люди-медведи, обитающие в лесах, изъеденных оврагами, вплотную подступающих к южной окраине города. Об этих тварях предпочитают не говорить, и поэтому нам известно лишь то, что их самки всегда погибают при родах, а детенышей воспитывают угрюмые, покрытые серо-коричневой шерстью самцы, вскармливая их отрыгнутой пищей, которую с рождением ребенка их желудок отказывается принимать. Это продолжается до тех пор, пока детеныш не окрепнет настолько, что будет способен вонзить зубы в горло своего ослабевшего родителя. Затем детеныш становится способным к продолжению рода и начинает бродить по поросшим березняком и жимолостью склонам оврагов, оглашая окрестности криками, в которых многим, ох, многим, слышится приглашение войти в замок Фареха, чтобы стать главным блюдом на празднике в его честь. Говорят, что мать Зорана, при звуках этого призывного крика, начинал сотрясать оргазм, по силе сравнимый лишь с эпилептическим припадком, так что десять человек не могли удержать ее на месте, и лишь взгляд сына действовал на нее успокаивающе. Увидев глаза сына, неподвижно уставившиеся на ее горло с выдающимся, как у мужчин, кадыком, она тут же приходила в себя, и, откинув свои длинные черные пряди, заводила песню, в словах которой не было ни одной гласной буквы, и смысл которой был ведом лишь ей и ему, да еще северо-западному ветру, который всегда старательно задувал все следы Зорана, так, что самые лучшие охотничьи собаки не могли уловить его запах. Много захватывающего можно рассказать о Зоране, удачливом воре и хладнокровном убийце, но речь сейчас не о нем, а о том, что произошло далее в тот вечер, когда наша маленькая безголовая балерина блистала на сцене под пристальным взглядом загадочного Александра, с которым нам вновь предстоит встретиться буквально через мгновение, поскольку именно в этот момент Вир заходит в таверну, и, нерешительно потоптавшись у входа, направляется к одному из кабинетов на Красной половине, а точнее к кабинету, в котором не так давно…
Мы думаем, что для вас не будет откровением, что именно в этом кабинете, за небольшим столом, сервированным достаточно скромно, если не сказать бедно, на диване, слегка развалившись, сидел Александр с миниатюрным кальяном в руках.
Вир, появившись на пороге, на мгновенье остановился, зябко повел плечами, и двинулся в сторону стола. Тут же Александр подскочил к нему, и, схватив за плечо, мягко, но решительно усадил его в кресло. В воздухе повисло молчание, впрочем, трудно ожидать чего-либо другого, если один из собеседников не видит и не слышит другого, да и сказать-то ничего не может. Так они и сидели какое-то время, свонг в кресле, почти неподвижно, лишь время от времени пытаясь то почесать себя за ухо, то потрепать за нос, и Александр, поминутно поглядывающий на часы и прислушивающийся к тому, что творится за пределами кабинета.
И вот, когда колокола трех башен королевского дворца начали своей унылый ежевечерний перезвон, возвещающий о том, что с этой минуты и до самого утра никто во всем королевстве не сможет защитить тех, кто случайно оказался на улице, Александр в последний раз взглянул на свои карманные часы, оправленные в белую платину, столь тяжело достающуюся королевству, меняющего содержащую ее руду гаунам на молодых девственниц, исключительно рыжих, до которых столь охочи эти смуглолицые охотники степей, и, удовлетворенно улыбнувшись, устремил свой ястребиный взгляд на двери кабинета, которые в этот же момент распахнулись.
На пороге стояло трое — бледные юноша с девушкой, ужасно друг на друга похожие и донельзя испуганные, и знакомая нам уже балерина-свонг.
— Входите, дорогуши, не топчитесь, как неродные, на пороге-то, не в гостях ведь, — почти ласково пропел Александр, слегка приподнимаясь над столом в знак приветствия, теперь вроде все в сборе, я так понимаю…
Бледные близнецы, поддерживая под руки балерину, приблизились к столу. Теперь, когда они оказались совсем близко, ужас, охвативший их, был виден и слышен, а ещё он пах — чем-то странным и едким, так пахнет пот человека, идущего на эшафот, так пахнет куница, попавшая в капкан, так пахнет цыплёнок, сдыхающий в лисьей пасти. Близнецы усадили балерину рядом с Виром, а сами, пряча глаза, сели поближе к двери. Александр, разгадав этот манёвр, широко улыбнулся, это была плохая улыбка, очень плохая, даже Вир и балерина почувствовали, что это плохая улыбка и их тоже заколотило. Всё это выглядело на первый взгляд даже забавно, сидит себе какой-то плюгавенький человечек, а перед ним дрожат четверо… хм, двое… не считая свонгов. Но на самом деле мы уверяем тебя, о, неискушённый читатель, в том, что в небольшом кабинете на Красной половине таверны было вовсе не радостно, вовсе не смешно…
Выдержав долгую паузу, которой позавидовал бы даже сам маэстро Кэйдж, Александр оглушительно щёлкнул пальцами и сказал, обращаясь к близнецам:
— А что это, ребята вы дрожите так? Нетоплено? Так вы прикажите истопить, как-никак вы тут хозяева. А то так же нельзя, вон, свонги совсем у вас помёрзли, трясёт их вовсю. А вы ещё у самой двери уселись… Просквозит ведь… Так и помереть недолго. Давайте-ка, поближе и ты, Сандрочка и Алик, давайте, вот возле вазы место есть. Вирочку подвиньте, и будет в самый раз…
Когда близнецы пересели, снова воцарилась тишина. Александр потягивал кальян и внимательно рассматривал каждого из сидящих. Временами его взор затуманивался, тогда становилось вовсе жутко, потому что казалось, что глазами Александра на присутствующих смотрел кто-то другой, о ком не хотелось бы знать, а отлучившийся Александр такое знакомство вполне мог бы устроить.
Молчание прервал скрип открываемой двери. В проёме показалось сумасшедшее чернобровое лицо коменданта верхних кварталов. Лицо икнуло и заискивающим жалостливым фальцетом поинтересовалось:
— Эта… е?.. нет ли тут моей розывой конфэтки… моёй… е?….пусечки… е?
Александр мгновенно пришёл в себя, он уставился на чернобровое и усатое, а потом, откинув голову назад, заразительно загоготал, показывая на двери пальцем и причитая то и дело:
— Ха-ха, смейтесь с него, пацаны, ха-ха, это же кретин упаленный, ха-ха-ха, смейтесь с него, пацаны…
"Пацанам" было не до смеху, равно как и обладателю чернобрового лица, который, узнав Александра, тут же это своё великолепное лицо эвакуировал. Близнецы с тоской посмотрели на закрытую дверь. Александр внезапно перестал смеяться и хлопнул два раза в ладоши. Из-за ширмы тут же проворно выскользнул его безымянный слуга, вынося на широком позолоченном подносе четыре
