раскладном столе лежали пиджаки, брюки, рубашки — всё аккуратно сложенное, хорошего качества.
— Откуда товар?
— А тебе что, справка нужна? — продавец прищурился. — Товар хороший, это главное. Вон, костюм посмотри — чистая шерсть, немецкий. Размер какой носишь?
— Сорок восьмой.
— Есть такой. — Мужчина достал тёмно-серый костюм, встряхнул. — Смотри, какая работа! Подкладка шёлковая, пуговицы настоящие. Сорок рублей — и твой.
Гоги потрогал ткань. Действительно хорошая шерсть, мягкая, добротная. Пиджак сидел бы как влитой.
— Тридцать.
— Что ты, братец! Я сам за тридцать пять брал. Тридцать восемь — последняя цена.
— Тридцать пять. И рубашку в придачу.
Продавец поколебался, потом кивнул:
— Ладно, бери. Только рубашку сам выбирай.
Гоги выбрал белую сорочку с крахмальным воротничком, попросил завернуть покупки в газету. Потом нашёл сапожника — старика с седой бородой, который торговал обувью с тележки.
— Туфли нужны, — сказал Гоги. — Сорок второй размер.
— Туфли… — Старик покопался в ящиках. — Вот, смотри. Хорошие туфли, кожаные. Английские, может, а может, и наши — кто теперь разберёт. Двадцать рублей.
Туфли были чёрными, классическими, на шнуровке. Немного потёртые, но крепкие.
— Пятнадцать.
— Восемнадцать. Меньше не могу — самому есть хочется.
Сделка состоялась. Гоги купил ещё галстук — тёмно-синий, в мелкую крапинку, и носки. Потратил почти все деньги, но остался доволен.
Дома он долго приводил себя в порядок. Постирал и высушил новую рубашку, почистил туфли сапожным кремом, который одолжил у Петра Семёныча. Побрился особенно тщательно, причесался, используя немного бриолина.
Костюм сидел идеально. Тёмно-серый цвет делал лицо более благородным, а хороший крой скрывал худобу. Белая рубашка и синий галстук завершали образ. В зеркале на него смотрел уже не бедный художник, а вполне респектабельный интеллигент.
— Надо же, — пробормотал он. — Совсем другой человек.
Выйдя на улицу, Гоги сразу почувствовал разницу. Люди смотрели на него по-другому — с уважением, а не с жалостью. Милиционер при встрече козырнул, назвав «товарищем». Продавщица в булочной улыбнулась и без очереди продала ему белый хлеб.
— Георгий Валерьевич! — окликнул его знакомый голос.
Обернулся — навстречу шёл мужчина лет сорока, в хорошем пальто и шляпе. Лицо интеллигентное, усы аккуратно подстрижены.
— Иван Сергеевич, — отозвался Гоги, снова удивляясь тому, как сама всплывает нужная информация.
— Батенька, да на вас лица нет! Что с вами было? — Иван Сергеевич оглядел его с ног до головы. — Впрочем, сейчас выглядите превосходно. Костюм сидит как влитой.
— Спасибо. Решил привести себя в порядок.
— Правильно делаете. — Иван Сергеевич понизил голос. — Кстати, у меня к вам дело есть. Не могли бы вы зайти ко мне сегодня вечером? Есть один… деликатный заказ.
— Какого рода?
— Портрет. Но не простой. — Иван Сергеевич ещё больше понизил голос. — Покойника. Для семьи. Знаете, бывают случаи, когда фотографии нет, а память сохранить хочется.
Гоги кивнул. Такие заказы были нередкими — рисовать по описаниям родственников, по детским воспоминаниям.
— Адрес?
— Поварская, дом двадцать три, квартира восемь. Приходите часов в семь, когда стемнеет.
Иван Сергеевич пожал ему руку и поспешил дальше. А Гоги остался стоять на тротуаре, размышляя. Что-то в этом разговоре настораживало. Почему вечером? Почему так осторожно?
Но деньги не пахнут. А в этом мире, где каждый день — борьба за выживание, нельзя быть слишком разборчивым.
Он поправил галстук и пошёл дальше, наслаждаясь тем, как хорошо сидит новый костюм.
После встречи с Иваном Сергеевичем Гоги решил пройтись по Москве. В новом костюме и туфлях он чувствовал себя увереннее, словно надел не просто одежду, а новую личность.
Дошёл до Тверской, постоял у витрин магазинов. За стеклом — скудный ассортимент: банки консервов, мешки с крупой, бутылки подсолнечного масла. В хлебном отделе выстроилась очередь — хлеб привозили дважды в день, и его быстро разбирали.
В мясном ряду торговали в основном требухой да костями для супа. Настоящее мясо было редкостью, его продавали по карточкам. Гоги достал свою — серая книжечка с талонами на март. Половина талонов уже оторвана.
— Товарищ, а колбаса будет? — спросила его женщина в очереди.
— Не знаю. Говорят, во вторник завозят.
— Ох, до вторника не дотянем. Дети есть просят, а дать нечего.
Гоги молча кивнул и отошёл. В кармане лежали деньги от заказов, но что на них купить? Продуктов в свободной продаже почти не было, всё — по карточкам, по талонам, по знакомству.
Зашёл в гастроном на углу. Продавщица — полная тётка с усталыми глазами — взвесила ему триста граммов говядины, оторвала талон из книжечки.
— Картошка есть?
— Килограмм могу дать. Но она проросшая уже, скоро новая будет.
— Давайте.
Купил ещё лук, морковь, банку тушёнки — про запас. Сложил всё в авоську и пошёл домой. Начинало темнеть, на улицах зажигались редкие фонари.
Во дворе его встретила Марья Кузьминишна:
— Ой, Гошенька, какой ты нарядный стал! Совсем барин!
— Спасибо, Марья Кузьминишна.
— А ты случайем не женихаешься? А то Нинка моя всё спрашивает — когда Гоша замуж позовёт?
Гоги смущённо улыбнулся и поспешил к себе. В комнате было холодно — печка давно остыла. Он затопил её, дождался, пока разгорится, и принялся готовить ужин.
Кухня была общая, на весь барак. Крошечная комнатушка с двумя керосинками, раковиной и столом, заставленным чужой посудой. Пахло чем-то кислым и затхлым.
Гоги почистил картошку, нарезал мясо кусочками. Поставил на керосинку чугунный котелок, налил воды. Пока закипала, мелко порубил лук с морковью.
— О, Гошка готовит! — В кухню заглянул Пётр Семёнович. — А я думал, ты на свиданку собрался — такой нарядный.
— Костюм купил. Для работы.
— Правильно. Людей по одёжке встречают. — Пётр Семёнович поставил рядом свою кастрюлю. — А что готовишь?
— Борщ. Ну, что-то вроде борща.
— Без свёклы?
— Свёклы не было.
— Тогда это не борщ, а так, похлёбка. — Пётр Семёнович засмеялся. — Ничего, и похлёбка сойдёт.
Постепенно кухня наполнилась людьми. Пришла Марья Кузьминишна с дочкой Ниной — девушкой лет двадцати, симпатичной, но застенчивой. Появился Николай Петрович — тот самый, что служил в медсанбате. Старик Василий Иванович притащил самовар — большой, медный, гордость всего барака.
— Чайку попьём, — объявил он. — У меня сахар есть, кто-нибудь заварку даст?
— У меня есть, — сказала Нина. — Настоящий, индийский. Мне на работе дали.
Керосинки
