с глаз — добавил блики, подчеркнул ресницы. Потом руки — прорисовал пальцы, ногти, линии ладоней. Мелкие детали, которые делают портрет живым.
— Расскажите о нём, — попросил он, не отрываясь от работы. — Каким он был?
Иван Сергеевич присел на стул, закурил.
— Мишка был… особенным. Не как все. В детстве всё читал, книжки глотал одну за другой. Мать говорила — из него учёный выйдет. И вышел. Филологию закончил с отличием, в аспирантуру поступил.
— А потом?
— Потом война. Ушёл добровольцем, воевал в пехоте. Контузило под Сталинградом, комиссовали. Вернулся и снова за книги взялся. Преподавать начал, студенты его обожали.
Гоги добавил тени у носа, подчеркнул линию рта. Лицо становилось всё более выразительным.
— А как… как его взяли?
— Глупо получилось. — Иван Сергеевич затянулся папиросой. — Читал студентам лекцию о поэзии двадцатых годов. Процитировал Мандельштама — «Мы живём, под собою не чуя страны». Кто-то донёс. Сказали — антисоветская пропаганда.
— И сразу арестовали?
— Не сразу. Сначала вызывали на беседы, предупреждали. Но Мишка был упрямый. Говорил — поэзия вне политики, искусство вечно. Не понимал, что времена изменились.
Гоги работал молча. В памяти всплывали строчки Мандельштама, которые он не должен был знать. «Мы живём, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны». Опасные стихи в опасное время.
— Последний раз видел его в сорок седьмом или восьмом, — продолжал Иван Сергеевич. — Забирали ночью. Обыск сделали, книги забрали, рукописи. Мишка только попросил передать матери — пусть не горюет.
— А из лагеря писал?
— Раз в месяц. Коротенькие письма — жив, здоров, работаю. А потом перестал. Справились — умер от воспаления лёгких. Похоронен в безымянной могиле.
Гоги отложил кисть, посмотрел на портрет. Готово. Михаил смотрел с холста живыми глазами, словно хотел что-то сказать. Может быть, попрощаться. Или предупредить об опасности.
— Удивительно, — прошептал Иван Сергеевич. — Вы его словно знали. Такое сходство не только внешнее — вы душу его передали.
— Бывает так, — сказал Гоги, собирая краски. — Иногда художник видит больше, чем модель.
Иван Сергеевич достал из ящика стола конверт, протянул его Гоги.
— Сто рублей, как договаривались. И ещё пятьдесят — за то, что мать узнает сына.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Завтра к ней поеду, покажу. Она будет счастлива.
Гоги спрятал деньги в карман. Полторы сотни рублей — больше, чем он зарабатывал за месяц в прежней жизни. Но цена была высокой — если узнают, что он рисовал «врага народа», самому недолго до ареста.
— Георгий, — тихо сказал Иван Сергеевич, — вы рискуете. Понимаете это?
— Понимаю.
— Тогда зачем?
Гоги подумал. Зачем? За деньги? Из жалости? Или потому, что в этом мире, где людей стирали из истории, кто-то должен сохранять память?
— Наверное, потому что забвение страшнее смерти, — сказал он наконец.
Иван Сергеевич кивнул, понимающе.
— Спасибо. Мишка бы одобрил.
Гоги укутал портрет в ткань, передал заказчику. На лестнице было темно и тихо. Он спустился, вышел на улицу. Ночная Москва встретила его холодным ветром.
Выйдя от Ивана Сергеевича, Гоги не торопился домой. Деньги в кармане согревали душу, а ночная Москва звала погулять. Он спустился с Поварской на Тверскую и пошёл не спеша, наслаждаясь тишиной.
Над головой висела молодая луна — тонкий серп, едва проглядывающий сквозь облака. Звёзды здесь, в центре города, почти не видны, но та Москва была другой — без неонового света, без сотен тысяч автомобильных фар. Небо казалось ближе, живее.
Редкие фонари создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними — полоски тьмы, где можно было идти и думать, никого не боясь встретить. Изредка проезжал грузовик с включёнными фарами, высвечивая лица немногих прохожих.
У памятника Пушкину Гоги остановился. Поэт стоял в раздумье, слегка склонив голову. Лунный свет падал на бронзовое лицо, делая его одухотворённым, живым. Сколько людей прошло мимо этого памятника? Сколько читало его стихи украдкой, в те времена, когда классика была подозрительной?
— «Я помню чудное мгновенье…» — прошептал Гоги.
Кто-то шёл по аллее. Высокая фигура в тёмном пальто, неторопливая походка. Мужчина приблизился, остановился у памятника.
— Доброй ночи, — сказал он тихо.
— Доброй ночи.
Незнакомец был лет сорока пяти, с интеллигентным лицом и усталыми глазами. Посмотрел на памятник, потом на Гоги.
— Вы художник? — спросил он, заметив этюдник.
— Да.
— Понятно. — Мужчина помолчал. — А я врач. Работаю в больнице. Часто хожу пешком после смены — нужно проветрить голову.
Они постояли молча, каждый думая о своём. Луна скрылась за облако, стало темнее.
— Странное время, — сказал врач вдруг. — Лечишь людей днём, а ночью думаешь — а вдруг завтра за тобой придут? За неосторожное слово, за косой взгляд.
Гоги насторожился. Такие разговоры с незнакомыми людьми были опасными.
— Не знаю, о чём вы, — сказал он осторожно.
— Конечно, не знаете. — Врач грустно улыбнулся. — Простите, засиделся в больнице, язык развязался. Бывает так — видишь человека и чувствуешь, что можно говорить. Ошибаюсь, наверное.
— Наверное.
Врач кивнул, попрощался и пошёл дальше. Гоги проводил его взглядом, размышляя. Сколько таких людей бродило по ночной Москве? Уставших, испуганных, ищущих хоть кого-то, с кем можно поговорить по душам?
Он спустился к Манежу. Гоги обошёл площадь и свернул к Александровскому саду. Здесь было совсем тихо. Деревья шелестели листьями, где-то журчала вода в фонтане. На скамейке сидела парочка — молодые, прижавшись друг к другу.
— Не боитесь милиции? — спросил он, проходя мимо.
— А чего бояться? — ответил парень. — Мы же ничего плохого не делаем. Просто сидим, разговариваем.
— Правильно, — согласилась девушка. — В комнате у нас тесно, соседи мешают. А здесь хорошо — тихо, романтично.
Гоги улыбнулся и пошёл дальше. Молодость везде одинакова — ищет уединения, мечтает о будущем, не боится опасностей. А опасности были. В любой момент мог появиться патруль, потребовать документы, задать неудобные вопросы.
По Тверскому бульвару он шёл медленно, останавливаясь у каждого фонаря. Здесь было красиво — старые дома с колоннами, липы, посаженные ещё в прошлом веке, чугунные решётки. Москва дворянская, купеческая, интеллигентная. Та, что ещё не снесли ради пятиэтажек и проспектов.
У Никитских ворот он свернул к себе в район. Улицы становились уже, дома ниже. Барачный посёлок, где жили рабочие, мелкие служащие, демобилизованные фронтовики. Простые люди,
