Читаем без скачивания Встретимся в Эмпиреях - Игорь Удачин

И тут произошло нечто, умерившее мой пыл и заставившее всех накрепко позабыть о развернувшейся баталии. Странные звуки подмешались к последним словам моей не на шутку разгоряченной речи. Слива…

Мы широко распахнутыми глазами взглянули на Сливу, который уже долгое время не обращал на себя ровно никакого внимания. Теперь же наш товарищ прятал лицо в ладонях, спина и плечи неестественно сотрясались. Сущая правда — он плакал!

Даже нет, не плакал. Он ревел как дитя…

Вспомните себя молодыми или посмотрите на себя сейчас, если вы молоды. Как будоражит и опьяняет молодость, правда? А каково быть молодым, когда вокруг тебя рушится мир и земля уходит из-под ног? Такие понятия как «время» и «свобода» сбрасывают с себя личину абстрактности и становятся вещами поистине материальными. Роль их дерзкого укротителя — вот что способно захватить дух по-настоящему! То, что мы называем «юношеским максимализмом», не кажется тогда таким наивным, как принято считать. Это попросту из сферы иного понимания.

Странно. Пока мир спокоен и безмятежен — он неинтересен. Когда начинает распадаться на куски — тут же появляется необъяснимая потребность познать его. Во всей глубине. А главное, разобраться: что лично ты в нем значишь. Нужен ли ты ему, а он — тебе?.. Вопрос, на который ох как хочется найти ответ!

В свете такого взгляда вы, быть может, наиболее верно расцените подоплеку спора, возникшего между мной и моими товарищами в парке. И хотя бы с долей понимания отнесетесь ко всему тому, что последует дальше по ходу моей истории. Иными словами, будьте снисходительны. Но избегайте жалости. Жалость — отвратительное чувство. Она унижает.

6 апреля

Я и Слива живем в соседних домах. Сегодня мы все вчетвером решили наведаться в училище — совсем не посещать его тоже с нашей стороны крайне неумно (стоит ли вдаваться в подробности по поводу неисчислимых подводных камней, связанных с этим?).

Я уже на улице. Переминаясь с ноги на ногу, жду, когда выйдет Слива. Вот он: на ходу дожевывает свой завтрак и пытается привести в порядок непослушный взлохмаченный чуб — проспал, видно, соня.

— Здорово, Слива.

— Привет.

Мы не спеша идем по бульвару, молча вдыхая запахи весны, приятно подслащивающие застоялую тяжесть городского воздуха. Впереди у нас десятиминутная прогулка вдвоем, прежде чем подберем по дороге Демона и Викторию. Я негромко насвистываю себе под нос неизвестного происхождения липучий мотивчик. Слива выковыривает из зубов какую-то дрянь. Вдруг меня словно черт за язык дергает:

— Слива…

— А?

— Почему ты заплакал тогда в парке?

— Не знаю, — конфузится он.

— Ладно, мне ты можешь сказать.

Слива молчит, в мою сторону не смотрит, походка теряет уверенность. Я осознаю, что веду себя бестактно (напоминать пацану, как он распускал нюни, вообще затея не из блестящих), и тоже умолкаю. Но Слива вдруг заговорил сам.

— Знаешь, сначала я не воспринимал весь ваш спор всерьез. Но потом, в какой-то момент я так ясно понял, о чем ты говоришь, что мне стало не по себе. Стало страшно. По-настоящему страшно…

— А что ты понял? — осторожно поинтересовался я.

— Сложно ответить. Я просто поймал себя на мысли, что ты оказался поразительно близок к объяснению того, о чем я постоянно размышляю и что не дает мне покоя; о чем я не могу даже последовательно думать, не то что выразить словами. Но если попытаться… назвал бы это гнетущим безмолвным знанием о какой-то грандиозной личной потере. Нечто вроде… эх, черт! — Слива запутался в своих вымучиваемых формулировках и был явно зол на себя за то, что взялся сдуру мне что-то растолковывать.

— Не расстраивайся, брат, — подбадриваю его, — я и сам не смог сказать тогда чего хотел на самом деле. Это просто беда какая-то!

— Да, — качает головой Слива.

— Да.

С минуту мы идем, не проронив ни слова.

— Помнишь, ты сказал, Гоголь, что пока ты здесь и пока у тебя есть время, ты хочешь успеть понять: кто ты в этом мире и на что ты в нем способен?

— Наверное, я выдал что-то наподобие. Не стану отрицать. Все мы тогда с эмоциями не совладали.

— Вот и я думаю об этом же, — Слива выдержал паузу и заговорил вдруг резко, почти с надрывом: — А меня, представить только, лишают права прожить мою жизнь, как хотелось бы мне, лишают права искать ответы на вопросы, предложенные мне самим фактом моего появления в этом мире! Это просто преступление согласиться с тем, что… — Слива осекся и снова упустил мысль.

— Да, — бездумно-невыразительно подаю голос я.

— Да.

Бросив беглый взгляд на Сливу, я понимаю, что он больше не участник наших размышлений вслух. Отчего-то я рад этому, хотя сам ведь и разбередил то, что по совести требовало покоя. Теперь же — как от души отлегло.

Мы приближаемся к концу бульвара. Демон с Викторией уже поджидают нас.

— Ученье — свет, а неученых — тьма? — звонко выкрикивает Демон и расплывается в широченной улыбке.

«Похоже, ты в хорошем расположении духа, засранец», — в шутку отметил я про себя и мысленно рассмеялся. Мы поздоровались и дальше идем все вместе.

Вскоре Слива начинает отставать, чтобы, как я грешу на него, безнаказанно поедать глазами объект своего высокого чувства — Викторию. Она же, в свою очередь, идет в стороне от нас, о чем-то задумавшись. Мы с Демоном шагаем рядом.

— Я все тут вспоминал о нашем последнем разговоре в парке, — вполголоса (так, чтобы слышал только я) заговорил вдруг Демон, — и знаешь… решил, что ты во многом был прав.

«Наваждение какое-то, — подумалось мне. — Тогда они заклевали меня как стая ворон опрометчиво высунувшегося альбиноса, а теперь один за другим признаются в моей правоте».

Я озвучил Демону свою мысль по этому поводу.

— Ну-у, это было даже кстати. Если бы не наши наскоки, ты бы так и не привел своих лучших доводов, — парировал Демон.

— Вот свои-то лучшие доводы я как раз и не привел, — рассмеялся я.

— Но зацепил все-таки чем-то.

— А кого и на слезу пробил! — хохочу еще громче. Лишь бы Слива не услышал, о чем это я.

Сейчас кину камень в свой огород. Бывает такое: ты с пеной у рта кому-то что-то доказываешь, а тебя и слушать не хотят. Ты их убить готов за это! Проходит некоторое время, и ощущение собственной правоты притупляется. Ты сам себе уже не очень-то веришь по большому счету. Но неожиданно твою позицию признают и ставят во главу угла — она для всех уже откровение. И что происходит? Ты понимаешь, что просто не в состоянии справиться с этим неожиданно обрушившимся на тебя грузом признания. Ты не готов. Тебя одолевает смущение, пытаешься обратить все в шутку, посмеяться. Но потуги эти выглядят довольно жалко, и теперь, когда вода взбаламучена, ты просто убежден, что чувствовал бы себя куда комфортнее, если б тебя так никто всерьез и не воспринял…

Надо ли мне пересказывать мой поистине драматичный разговор с Викторией, с глазу на глаз состоявшийся этим же вечером в парке?

Расскажу.

— Я после этого всю ночь заснуть не могла.

— ?..

— Все думала о нашем споре.

— Вик, давай не будем…

— Будем! — отрезала Виктория. — Помнишь, я назвала тебя эгоистом и обвинила в том, что ты наслаждаешься нашей реакцией относительно того довода, что все мы — люди без будущего?

— Ты как всегда была права, Вик. Я такой. Каюсь.

— Не ерничай.

К нам подошли Демон со Сливой и с шутливой назойливостью стали допытываться, о чем мы секретничаем. Виктория демонстративно взяла меня под руку и увела в сторону, чтобы продолжить разговор наедине.

— Конечно ты никакой не эгоист, прости. А мы, дураки, просто защищали свои цепи, потому что кроме них у нас попросту ничего больше нет.

Глаза Виктории заблестели от слез. Мне всегда становилось не по себе, когда это случалось.

— Вы, мужчины, созданы для войны…

— Брось! Никто не создан для войн. А те, кто их начинает — даже не знают, что это такое!

— Ты прав. Я совсем не то хотела сказать. Дура.

— Перестань. Ты вовсе не дура.

— Мне просто захотелось пожалеть себя… Я не солдат. Я девушка… У меня есть мечты, которые… я… — Виктория не сдержалась и заплакала.

Я в замешательстве. Встаю так, чтобы закрыть собой Викторию от взглядов Демона и Сливы, которые, впрочем, про меня с ней уже позабыли и оживленно беседовали на почтительном от нас удалении. Пытаюсь успокоить Викторию, но ничего путного у меня не выходит. Осторожно обнимаю ее.

— У нас у всех есть мечты, Вик. У тебя. У меня. У Сливы. У Демона.

— И что нам делать с нашими мечтами, Гоголь? — всхлипывая, спросила Виктория, перехватив мой смущенный взгляд.

— Что делать? — я напряженно пытался подобрать слова, подходящие моменту. От нахлынувшего волнения у меня вспотели ладони. — Мы будем претворять их в жизнь, Вик. У нас еще есть время.