Читта, мрачный и озлобленный, прислушивался к этим возгласам.
III. Месть Читты
Итак, Хас-се, Солнечный Луч, стал носителем лука, принадлежащего его отцу, вождю Микко, а Читта, Змея, потерпел поражение. Почему-то он был уверен в том, что Ренэ Дево показал Хас-се новый прием борьбы. Никаких доказательств он не имел, однако воспылал ненавистью к мальчику. Хитрый, как змея, он решил ждать, когда представится ему удобный случай отомстить Ренэ. По окончании игр он исчез, и больше его в тот день не видели.
На его отсутствие никто не обратил внимания, так как все поднялись на насыпь из золы, раковин, костей и обломков глиняной посуды, накапливавшихся здесь в течение многих веков. Ежегодно на этом самом месте, где пировали предки, племя устраивало пиршество, и в этом году обычай не был нарушен. По окончании пира начались пляски и пение, затянувшиеся до поздней ночи.
Наконец танцоры устали; устали и музыканты, бившие в барабаны и гремевшие трещотками, которые сделаны были из раковин и наполнены сушеными ягодами. К двум часам ночи музыка смолкла, и все погрузилось в глубокий сон. Задремали и караульные, которые должны были охранять лагерь. В тишине слышалось только гуканье хуп-пе (большой совы).
Если бы сторожа не задремали, быть может, увидели бы они темную фигуру человека, крадущегося вдоль опушки леса по направлению к большой хижине, где хранился принадлежащий племени маис, а также запасы ямса [4] и кунтикатки (крахмальный корень). Хижина была построена из кольев и веток смолистой сосны и покрыта пальмовыми листьями, сухими, как трут.
Человеку, кравшемуся к этой хижине приходилось пересекать полянки, залитые лунным светом. Он ложился ничком на землю и полз в траве, извиваясь как змея. В одной руке держал он какой-то круглый предмет, излучавший тусклый свет. Это была большая тыквенная бутылка, в которой лежали красные угольки, вынутые из костра, еще тлевшего на эпола – площадке для танцев. В другой руке человек нес несколько сухих щепок.
Никем не замеченный, он подполз к хижине и притаился в густой тени. Заслонив концом одеяла тыкву с углями, он засунул в нее связку щепок и стал раздувать угли. Тотчас же показался дымок, а через минуту щепки загорелись.
Человек поднес пылающий факел к сухим пальмовым листьям, заменявшим крышу: языки пламени потянулись к небу. Обежав вокруг человек поджег в нескольких местах, затем забросил факел на крышу и скрылся во мраке.
Когда сонные караульные подняли наконец тревогу, вся постройка пылала как факел. Индейцы выбежали из хижин и с ужасом смотрели, как гибнут в огне их запасы. Все спрашивали, как это случилось и кто виновник пожара, но караульные не могли дать никакого объяснения.
Между тем поджигатель благополучно добрался до опушки леса и спрятался в тени деревьев. Все ярче становилось зарево, и человек отступил, уходя дальше в чащу леса.
Вдруг возле него раздался голос – голос Хас-се:
– Читта! Неужели это твоих рук дело?
Вместо ответа Читта ударил его кулаком по лицу, и Хас-се, оглушенный ударом, упал. Наклонившись к нему, Читта злобно прошептал:
– Лежи, носитель лука! Мы с тобой еще встретимся.
И с этими словами он бросился в чащу леса.
Хас-се, спавшего в хижине, разбудили крики караульных и зарево пожара. Выбежав из хижины, он увидел на опушке леса темную фигуру человека и направился к нему, чтобы выяснить причину тревоги, но вдруг, узнав фигуру Читты, сразу понял, кто был виновником несчастья. Невольно вскрикнув от удивления, Хас-се подбежал к нему, а Читта наградил его ударом кулака.
Очнувшись, Хас-се увидел, что лежит в хижине своего отца на ложе из оленьих шкур, а сестра его Нэтла смачивает ему виски холодной водой.
Был уже день. От хранилища оставалась только куча золы да тлеющие угли. Перед хижиной, где лежал Хас-се, толпились индейцы. От него они надеялись узнать имя поджигателя. На рассвете отряд воинов наткнулся на Хас-се, лежавшего без чувств на опушке леса. Лицо юноши было окровавлено. В высокой траве воины увидели следы ног, обутых в мокасины. Эти следы привели их к берегу реки, и здесь разведчики заметили что пропало одно из каноэ. Немедленно отправились они в погоню за беглецом. Один отряд двинулся к верховьям, другой – к низовьям реки, и до сих пор еще разведчики не возвратились.
Когда Хас-се очнулся и открыл глаза, Нэтла, склонившись к нему, спросила:
– Брат, кто нанес тебе этот жестокий удар?
Он чуть слышно пробормотал несколько слов. Нэтла выпрямилась и, повернувшись к отцу, воскликнула:
– Читта, Змея, отомстил нашему Хас-се за то, что Хас-се победил его!
С порога хижины старый вождь сообщил эту весть всем собравшимся, и толпа разразилась гневными криками.
Уничтожив маис, заготовленный на зиму, Читта нанес удар не только индейцам, но и маленькому гарнизону форта Каролина, так как Лодоньер хотел купить у Микко часть съестных припасов. В форте оставалось мало провианта; правда, в лесах водилось много дичи, а улов рыбы в реках был хороший, но французские солдаты – плохие охотники и рыболовы – всецело зависели от своих соседей-индейцев, снабжавших гарнизон пищей.
Вот почему на следующий день после пожара белые не на шутку встревожились, не видя в окрестностях форта ни одного индейца. В индейский лагерь посланы были разведчики. Вскоре они вернулись и донесли, что лагерь покинут, а индейцы словно сквозь землю провалились.
Исчезли не только все индейцы, пришедшие из дальних деревень, но и племя вождя Микко. Мало того, они унесли с собой все свое имущество.
Лодоньер понимал, что положение создалось очень серьезное. Солдаты были изнурены работами по постройке форта, многие заболели местной лихорадкой и страдали от мучительной боли в суставах. Уничтожены были запасы провизии, на которые рассчитывал Лодоньер. Неведомо куда ушли индейцы, приносившие в форт дичь и рыбу, а французы неспособны были добывать себе пропитание в этой дикой стране.
Лодоньер знал, что корабли с провиантом не скоро придут из Франции. Быть может, ждать их придется еще несколько месяцев. Да и вообще он никогда не был уверен в поддержке родины. Гугеноты были гонимы католическими правящими кругами и отправлялись в Новый Свет точно в изгнание. Оттого-то и индейцев они старались не притеснять, а ладили с ними. Без их помощи горсточка изгнанников была обречена на гибель. Между тем сам Лодоньер, измученный и переутомленный, уже ощущал первые симптомы тропической лихорадки, и ему было трудно занимать ответственный пост начальника форта.
