Поздно вечером, оставив преображённого Прохора на попечение коллег, мы с Истрой отправились домой.
— Думаешь, завтра он может уже приступить к работе? — сомневалась жена. Снова в её голосе звенела тревога.
— Может! — отрезал я. Потом, взяв себя в руки, прибавил: — Но с недельку пусть адаптируется. Понаблюдаем.
На следующий день Проша увлечённо живописал в своём воображении какие-то сюрреалистические этюды. Они отображались на мониторах, распечатывались и, когда я явился с визитом, затопили уже весь кабинет. Мэр вдохновенно творил, эксплуатируя на максимальных оборотах полученные возможности — воображение и творческий потенциал.
На второй день он вышел на пленер. С удовольствием переносил на монитор бездонную бирюзу небес и пахнущие хвоёй липовые аллеи. Коробку с мозгом выгуливала моя группа почти в полном составе. Невдалеке самозабвенно изображал творческую активность голографический Прохор Прохорович — кружил у мольберта, грыз кисти и восхищённо таращился в пространство. Со стороны всё выглядело вполне убедительно — мэр-живописец, а метрах в двадцати сгрудившаяся плотным кольцом свита. Но сопровождающие лица зевак не интересовали. Публика топталась на почтительном расстоянии. Да, собственно, могло ли быть иначе — охрана к погружённому в творческий экстаз чиновнику не подпускала на пушечный выстрел.
А на третий день все входы и выходы в Думе оказались блокированы. Об этом, заикаясь, сообщила мне Истра, как обычно отправившаяся утром на свой наблюдательный пост у дверей кабинета нашего детища.
— Слава, он ни с кем не разговаривает! — испуганно шептала она в видеофон. Карие глаза, казалось, залили пол-лица, чернота в радужках сгустилась, утопив зрачки.
— Как он мог запереть двери, он же… он же… голограмма! — растерялся я. — Ему кто-то явно помог! Некто из плоти и крови! Надо вычислить, кто! Страшно подумать, что на уме у этого человека. В его руках искусственный сверхмощный интеллект! Только представь, во что это может вылиться.
Истра закрыла лицо руками, всхлипнула в ладони.
— В город направлены войска. В Центре подозревают, что это теракт.
Когда я прибыл на место, там уже стояло оцепление. Стали подтягиваться обескураженные сотрудники лаборатории. Все были здесь, выходит, захватили неокортекс какие-то люди, кому и знать-то о его существовании не полагалось. Из Думы не доносилось ни звука — никаких требований, условий или угроз. В Центре бушевали. Людей из близлежащих домов спешно эвакуировали. Городок замер.
Штурмовать Думу запретили, опасаясь, что в процессе операции неокортекс будет уничтожен. Регулярно военные делали попытки связаться с засевшими в строении неизвестными. Ответа не получали. Не отзывался на наши призывы из лаборатории и неокортекс. Аппаратура словно сошла с ума, сигналы мозговой деятельности Прохора зашкаливали за все вероятностные пределы, но расшифровке не поддавались. Складывалось впечатление, что наш питомец активно общается с каким-то непостижимым разумом. В диалоги с инопланетными сущностями я не верил. Верил в психическое расстройство перегруженного функциями и информацией мозга. Но кто блокировал двери? Вдобавок, так, что никто из обслуживающего персонала не знал, как и подступиться к дактилоскопическим замкам.
Осада длилась неделю. А потом… Потом начался кошмар.
* * *
Первого я запомнил. Стоящий в оцеплении молоденький боец, вдруг вскрикнул и упал на траву. К нему подбежали сослуживцы, туда же кинулся и я. Пора вспомнить, что я всё же врач. Паренёк держался за лодыжку, зубы у него клацали ни то от боли, ни то от страха.
— Стоял, стоял, а она взяла и сломалась… — твердил он с расширенными от ужаса глазами и указывал на ногу.
Паренька отвезли в клинику, обследовали. Так и есть — патологический перелом. Только вот патология была странной — кость, точно плавилась на глазах, превращаясь в гигантского «слизняка». Ортопед разводил руками и уповал на целебные свойства ассемблеров. Паренька поместили в нанокамеру.
Возвратившись к Думе, я едва не лишился чувств. На газоне здесь и там лежали люди. Ко мне бросилось сразу несколько человек из моей исследовательской группы.
— Патпереломы, — хрипел севшим голосом Зуйков. — На слизистых и кожных покровах язвы… Вы должны на это посмотреть.
Я на «это» посмотрел — глубокие серого цвета некрозы со студенистой поверхностью. Ничего общего, с чем приходилось сталкиваться до сих пор.
Паренёк, которого мы доставили в клинику, погиб через несколько суток. Причиной стали те самые язвы, с неслыханной скоростью распространившиеся по всему организму. Нанокамера впервые не помогла. Началась паника. Спешно люди уезжали из этого райского местечка, но, по доходящим до нас сведениям, и за пределами города их настигали неумолимые язвы-«слизняки». Городок объявили эпидемзоной. Оцепили район.
Не менее жуткие вещи творились под предметными стёклами микроскопов. Взятые с язв соскобы открыли апокалипсическую картину — наши добрые помощники ассемблеры прикреплялись к атомам тканевых клеток и мгновенно меняли их свойства. Превращали в себеподобных. Процесс был столь агрессивным, что на глазах живая ткань мутировала в полужидкую серую субстанцию, сложенную сплошь из самовоспроизведённых наночастиц. Остановить это немыслимое перерождение было невозможно. Даже вскрытие мы провести не могли. Тела погибших клали в водонепроницаемые мешки, а несколько часов спустя внутри слышался хлюпающий звук, точно там истаяла оставленная на солнце медуза.
Внезапно голос подала угрюмо молчавшая Дума. В НИИ, где мы с Истрой дневали и ночевали, позвонил до последнего остающийся верным присяге полковник Саратов.
— Вас требует Прохор Прохорович, — коротко сообщил он.
— Что хочет? — так же лаконично спросил я.
— Не уточнял. Велел отыскать вас.
* * *
Я шёл по гулким коридорам Думы. Никогда не бывало здесь так тихо. Правда, никогда не зарождалась в этих стенах и смерть. Сейчас я уже знал — смерть всепроникающая и неизбежная. Какой-то научно-фантастический триллер, главным героем которого стал я. Не безумный гений, не враг человечества, не одержимый утопическими или корыстными идеями — я, обычный Homo sapiens, каких миллионы. Sapiens — мыслящий, разумный, берущий на себя смелость менять естественный ход вещей, и использующий при этом всего пять процентов возможностей собственного мозга.
Открыв дверь в Прошин кабинет, убелённого сединами красавца я не увидел. Ничего не увидел. В кабинете было темно.
— Прохор, — окликнул я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
