Его смущало одно: а не придумано ли все это для того лишь, чтоб выманить завтрак? Впрочем, вряд ли человечишка этот при всей своей конченности играет настолько мелко. И — главное — то, что рассказывает он, слишком фантастично, чтобы не содержать правды. Хоть частицы правды. Вопрос лишь — какова эта частица? Ибо если правдиво все — то ситуация хуже, много сложнее и хуже, чем можно было себе представить…
Но, признаться, Олафу все же с трудом верилось, что может на самом деле существовать подобное. Мафия — да, это дело знакомое и понятное; подпольные синдикаты — что ж, никого ими в наши дни не удивишь, уже второй век стали они чем-то до обыденности привычным; наконец, всяческие секретные и полусекретные государственные проекты, где творится черт знает что, и носа туда лучше не совать, как говорится, во избежание… Но здесь все было иначе. Самые обычные учреждения — открытые, благонамеренные, гуманные. Цепочка, скорее даже сеть, многие узлы которой оставались неведомыми не только Олафу, но и О… Муру, хотя тот и имел ко всему этому самое непосредственное отношение. Да что там — мелок он был, этот несчастный ирландец, крохотный винтик гигантской машины, не способный осознать подлинные ее масштабы и цели. Он знал понаслышке, что где-то на севере, в Висконсине, есть Центр экспериментальной медицины и в числе прочих ведутся там разработки, как-то связанные с происходящим здесь, в Госпитале Добрых Самаритян, где он заведует архивом. Слышал от кого-то, будто тут же, в Санта-Нинье, есть еще одно заведение, Интернат имени Флоренс Найтингейл, — другой узелок невидимой сети, раскинувшейся над страной. Поговаривали, что в интернате воспитывались «рожденные в колбе» — дети без родителей, появившиеся на свет в результате селекции генетического материала, хранящегося в омываемых жидким гелием гипотермических камерах генотеки, упрятанной где-то в Голубых горах (вот и еще один узелок!). Селекция, генокомбинаторика — и на свет появляются существа с запрограммированными способностями, овеществление мечты евгенистов трех веков… А рядом с ними растут клоны — из единой родительской клетки выращенные копии исходного организма. Это ближе, понятнее, человечнее, наконец. В самом деле: вы бездетны, холосты или бесплодны — неважно, но хотите иметь наследника, и не просто наследника, такого можно взять хоть из сиротского дома, а свою кровь, свое полное подобие. Пожалуйста! Оно вырастет, подобие это, из единственной вашей клетки, вырастет где-то там, в Висконсине, где находится загадочный комплекс «Биоклон», затем ребенок попадет в Интернат имени Флоренс Найтингейл, потом вы его усыновите… Все законно, хотя и дорого, чертовски дорого, но ведь не каждому это и предлагают, а тем лишь, кто в состояния платить… И, наконец, главное. То, что видел О… Мур своими глазами, что происходило перед ним — на бумаге, правда, на магнитной ленте, в кассетах кри-сталлопамяти, потому что перед ним, скрытым в недрах архива, никогда не являлись живые люди, а лишь информационные склепки их судеб. Это последнее — репликаты. С ними-то и связана трагедия Дорис Пайк.
Да полно, трагедия ли? Трагедией это стало потом, позже, много позже. И вообще, дорого дал бы О… Мур, чтобы поменяться местами с Дорис Пайк. Не сейчас, конечно, когда сидит она в камере смертников тюрьмы Сан-Дорвард, а тогда, когда впервые приехала она в Санта-Нинью, в Госпиталь Добрых Самаритян.
О начале тернистого пути, приведшего Дорис Пайк в Санта-Нинью, Олаф знал: травма, лечение, казавшееся сперва успешным, потом — неожиданно — опухоль где-то возле четвертого-пятого поясничных позвонков, операция, опять же вроде бы успешная, а в итоге — полный паралич обеих ног. Бесконечные клиники, консультации светил медицинского мира… Наконец приговор: «необратимо», И за всеми этими перипетиями ее судьбы зорко следил некто, такой же вот маленький винтик гигантской машины, и сейчас совершенно неважно, как именно звали его — Пэдди О… Мур, Джон Браун или Эбенезер Смит. Важно, что потерявшая всякую надежду женщина получила вдруг приглашение приехать в Санта-Нинью: «Мы ничего не можем обещать и тем более гарантировать, мисс Пайк, но последние наши исследования в этой области позволяют надеяться…» Конечно же, она поехала. И пошли недели обследования-уже которого по счету в ее мытарствах. А потом была беседа с главным врачом Конвеем Мак-Интайром. И хотя никто кроме них двоих не присутствовал при этом разговоре, представить себе, о чем шла речь, не слишком трудно.
Увы, для мисс Пайк ничего утешительного обследование не принесло. Ее случай — один из тех, когда медицина, даже сегодняшняя, очень многое умеющая, оказывается бессильной. Но… Какое еще может быть «но»? Видите ли, там, где медицина вынуждена развести руками, выступает на сцену иная наука. Какая? Не столь уж важно, это слишком специальная терминология, которая вряд ли сможет сказать что-либо мисс Пайк. Одна из специальных — сугубо специальных — биологических дисциплин. Важно иное — она может оказать мисс Пайк помощь. Реальную. Исцеление? Нет, увы. Но зато мисс Пайк может обрести свою абсолютно точную копию, свое второе я, свой, как это у нас здесь называется, репликат. Мы вырастим его всего за несколько месяцев, точнее-за десять-двенадцать недель. В мир войдет вторая Дорис Пайк, обладающая всей памятью первой на тот день, когда с нее будут сняты нужные данные. Они, собственно, уже сняты — в процессе обследования. Репликат сможет осуществить все творческие замыслы мисс Пайк. Да, конечно, самой мисс Пайк придется уйти в тень. Сменить имя. Потому что ее репликат будет помнить только, что в нашей клинике ей помогли. Вылечили, Иначе ничем не избавить ее — репликат — от комплекса неполноценности. Но ведь для мисс Пайк это все равно будет ее второе «я», это будет как бы она сама. И все, чего добьется репликат, будет успехом самой мисс Пайк… К сожалению, это единственное, что мы в состоянии предложить. Может быть, когда-нибудь… А пока — увы… Имей болезнь мисс Пайк другой характер — можно было бы, вырастив такой же репликат, но попроще, лишенный личности, памяти, использовать его как донорский материал для пересадки любого органа. Однако трансплантацией мисс Пайк не помочь. Да, конечно, такое предложение надо обдумать. И все же — это еще одна жизнь, пусть мисс Пайк взглянет с такой точки зрения. Разве не заманчиво — прожить две жизни одновременно? О, конечно же, мы не такие уж добрые самаритяне. Но мы считаемся и с реальными возможностями клиента. Обычно это делается так… Как, неужели мисс Пайк могла подумать, что ей отведена роль подопытного кролика? Репликатов уже немало. О нет, кто они — врачебная тайна. Так вот, обычно с клиентом подписывается контракт. Если он не может позволить себе заплатить всю сумму сразу. Скажем, на десять лет. Или больше — в зависимости от того процента, который Дорис Пайк обязуется отчислять в адрес клиники со всех своих заработков. Предположим, это будет пятьдесят процентов. Отнюдь не грабеж, что вы! Двадцать пять процентов идет в погашение долга за репликацию, а остальные клиника переводит на имя… словом, то имя, которое выбирает себе клиент. Конечно, двадцать пять процентов — это не все сто, однако… Ведь репликату нужно жить, и жить достойно своего имени. Хороша будет кинозвезда, живущая более чем скромно… Таким образом, заранее устраняются и любые финансовые недоразумения между клиентом и реплика-том. Мудро, не правда ли?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
