его, если что. Этой маме, в отличие от неё, приехавшей с ребёнком издалека, разрешили ночевать в больнице…
Раннее утро.
Грохочет 20-й трамвай по пустынному, почти безлюдному городу. Тревога в душе нарастает… От Светлановской площади по 2-му Муринскому, вдоль девятиэтажки с магазином на первом этаже… Налево… Чем ближе к больнице, тем быстрее шаг, почти бегом к палате… Из-за двери – дикий ор и звук, похожий на шлепок. И – бесконечно несчастное, заплаканное лицо Павлушки. Он стоял, держась за оградку, мокрый весь – до лопаток. А в глазах застыли недоумение и обида.
Она не умела молиться… Иногда только ловила себя на единственном слове, звучавшем где-то в глубине сознания.
«Господи», – звучало не набатом, скорее метрономом, как пульс живой связи – живого нерва, оглушённого, но не убитого насовсем. Это могло означать «хорошо-то как!», изредка – «прости», но никогда «за что?». А в самую трудную минуту, когда перехватывало дыхание, в ней натягивалась тугая струна, и всё внутри замирало. Переждать, перетерпеть, выстоять, с уверенностью – помощь будет, спасение есть. Вот только люди… Как же так можно?
Палата основного пребывания была на втором этаже старинного особняка. Девять детей от полутора до трёх лет, привязанных к железным кроватям жгутами. Иногда казалось, что их не меньше девяноста… Порой, оставаясь с ними один на один, понимаешь, что тебе не справиться, как ни стараешься – петь, читать сказки, даже прикрикнуть на кого-то порой. Труднее всего было сладить с Димкой, любимцем нянечки – санитарки, полуторагодовалым крепышом. Казалось, что это существо не пробить ничем. Не имевшая выхода неуёмная энергия этого человеческого детёныша была мукой для того, кому приходилось укладывать спать детскую палату. Все только диву давались, о чём они журчали с пожилой санитаркой, вышедшей на работу после очередного запоя. Была у неё заветная мечта – усыновить Димку. Молодёжной части персонала она казалось совсем старой. На самом деле ей и пятидесяти не было.
Белый халат… Конечно, он идёт большинству женщин. Это про халаты врачей и медсестёр. Матерям по статусу был положен халат нянечки, санитарки, уборщицы. А это совсем другой коленкор, как говаривала прабабушка Павла. Но наличие спецодежды было обязательным условием присутствия в палате с больными детьми. Увы, шапочка сползала с головы, всё время развязывались завязки, и, даже не глядя в зеркало, можно было быть уверенной, что она не красит. Совсем. Никого. Мать Павлушки сама себе в этом облачении казалась подобием старой няньки. Хотя чаще всего она ощущала себя просто функцией, лишённой внешних индивидуальных признаков, но с тугой пружиной функциональной принадлежности внутри.
В палате было тихо-тихо, рано утром сон крепок даже у тех, кто почти лишён возможности двигаться днём. Обычных ночных сопений, кашлей, постанываний и бормотаний не слышно. Пашка любил просыпаться раньше всех. Он лежал, заворожённый этой тишиной. И ощущал себя в какой-то огромной, тихонечко баюкающей его колыбели – в самом сердце живого, сложного, но тёплого и уютного мира. Гармоничным дополнением был осенний стук дождевых капель о подоконники, всхлипывание за двойными рамами огромных окон. Вода с небес, словно купол, закрывающий мир от каких-то неисчислимых бедствий.
Когда-то потом отрывки этой жизни будут возвращаться к Павлику во снах, беспокоить, тревожить, а порой наполнять ощущением той тишины и напластования времён, безоблачной младенческой радостью пробуждения и близкого присутствия чего-то тяжкого, непоправимого…
Рано утром приходила санитарка. Она резкими широкими взмахами швабры мыла полы. Пахло хлоркой, но и это не мешало Павлушке. Это тоже была жизнь – целая настоящая удивительная его, Павла, жизнь.
И мать больного мальчика ощущала, что в этой сонной тиши больницы устанавливалась особая атмосфера. Казалось, дышат сами толстые стены, порой чудилось, что они пытаются рассказать о чём-то или пожаловаться. Были тёмные уголки, в которых всей кожей ты ощущал тревогу и даже необъяснимый страх. Человеческая жизнь богата всяким добром. О многом узнаешь потом.
Сколько же всего впитали эти стены почти за целый век! Двадцатый век – череда невиданных потрясений, бедствий и жертв, великих побед и не менее великих преступлений. «Ольгин приют» – так назвала своё детище основательница больницы для бедных детей и женщин, фрейлина императорского дворца Вера Перовская, в честь своей сестры Ольги, известной петербуржской благотворительницы. Ольга скончалась от дифтерии, заразившись от больных детей в основанной ею детской больнице в Царском Селе. Известный петербургский архитектор спроектировал здание «Ольгиного приюта», рядом с ним парк с прудом, летние павильоны и дом для персонала. Мраморные камины, шторы с кистями, красивые куклы и игрушки на коврах – всё создавало атмосферу домашнего уюта. Матерью и доброй феей этого дома была графиня Вера. Летнее время она проводила во дворце, а остальную часть года жила в приюте и трудилась сестрой милосердия.
Во время Первой мировой войны в здании приюта открыли лазарет Красного Креста для раненых нижних чинов, также на средства графини. А сама она работала здесь палатной сестрой. Библиотека, благотворительные концерты, новогодние ёлки с подарками – кисетами, рукавицами, фуфайками… всё было в этих стенах.
В 1918 году графиня Вера Борисовна Перовская, двоюродная племянница террористки Софьи Перовской, участницы убийства Александра II, передала здание со всем имуществом новым властям. А потом до своей смерти она жила в доме для персонала и выполняла обязанности сестры-воспитательницы.
Осень. Уже осень, уже третий месяц заключения в больничных стенах. Дождь стучал крупными каплями по жести широкого подоконника, то всхлипывая, то тараторя, как в корабле в открытом море. Вернее, в трюме корабля, ведь большинство пассажиров не может выйти на палубу. Наверное, любой дом – не квартира, а именно дом – это корабль, плывущий в море невзгод. Он защищает от непогоды, спасает в шторм и плывёт, плывёт, доставляя тебя к какой-то, часто неведомой тебе, цели…
Персонал с помощью немногих матерей делал всё, чтобы в хорошую погоду вывезти малышню, прикованную к своим ложам, на лужайку перед парадным входом. В палате на втором этаже собирались все, кто не был занят своими непосредственными обязанностями. Детей утепляли, железные кровати громыхали до грузового лифта. Надо было видеть распахнутые детские глаза. Шелестели кроной деревья, пели птицы, издалека доносился шум машин, бурлила жизнь. И они были причастны к ней, как все дети, счастливо и безоглядно. Над парком, над головами, вернее, фигурками прикованных к кроватям человечков летели гуси. Изредка они издавали резкие тревожащие крики. Дети замирали – для кого-то это была первая в жизни музыка. Умиротворение нисходило на всех. Медленно кружились листья, с шорохом падая на влажную чёрную землю. С дуба
