со щелчком осыпались жёлуди – Павлик обожал играть с ними, такими гладкими, живыми, красивыми, что хотелось их расцеловать.
В мелкий, моросящий дождь кровати укрывали большими клеёнками. Чтобы дети подольше подышали. Дали передышку находящимся рядом целый день взрослым. И малыши спали на свежем воздухе с такими лицами…
В морозы прогулки прекратятся. Зимней одежды у детей не было, да и велика была нагрузка – всех одеть, потом раздеть. Проследить, чтобы никто из малышей не раскрылся. Если кто-то заболеет – вот была беда так беда! В палате моментально заболевали все, сюда вынужден был стекаться весь свободный персонал, без конца давая лекарство, ставя ртутные градусники – каждый приходилось удерживать силой весь необходимый период времени. Палата ныла, выла, стонала и нечленораздельными звуками всячески протестовала против не столько болезненного состояния, сколько связанных с ним дополнительных истязаний. Димка с такой силой выплёвывал таблетки и колотил ногой, закованной в гипс, по железным перилам кровати, словно хотел разбить вдребезги гипс и ненавистное место заключения.
А тут ещё вернулись из санатория несколько старых пациентов детской палаты. Они привезли с собой ветрянку. Всё отделение, включая персонал, дружно переболело ветрянкой, а любимая Павлушкина медсестра Ольга, по этой причине, даже не отправилась добровольно в Афганистан, в район боевых действий. Малыши переболели этой гадостью, пережив боевую окраску по всему телу в виде «веснушек» из зелёнки. А Пашка, как большой оригинал, получил высыпания на слизистой горла. Он фонтанировал даже водой, которую ему пытались влить в рот. А когда наступило обезвоживание организма, врачи решили вливать физраствор с глюкозой через вену на голове. Как-то мать сообразила, что этого никак нельзя допустить. И дала согласие только на питание через ногу – вену на ступне. Пришлось ей в реанимационной палате часами сидеть над сыном, усыплённым гигантской дозой димедрола, намертво вцепившись в обездвиженное тельце. Дабы малыш, дёрнув ногой, не исколол себя иглой и не пустил себе содержимое капельницы под кожу. Сменяла её на этом посту бабушка, мама отца.
И это прошло. Он научился ловко вертеть ногой в гипсе, вид у него был иногда задумчивый, а чаще спокойно весёлый. Вот только, пожалуй, по-взрослому сосредоточенный. И никаких претензий ни по какому поводу. Матери нередко приходилось отойти от него помыть полы в палате, во время запоев санитарки, поесть самой в столовой для персонала, да и мало ли занятий у взрослых.
Пашка поражал всех – своим невозмутимым спокойствием, готовностью к любым процедурам и манипуляциям с его щуплым тельцем. В палату входила медсестра с подносом, на котором лежали в ряд шприцы для всей малышни. Начинался сумасшедший дом – плач, вой, натягивание на голову одеял. Пронзительно причитала трёхлетняя казашка Фатима в своей гипсовой люльке под всю спину. А Павлик легко, одним рывком, переворачивался на живот, насколько позволяла привязь. Его кровать была первой слева от входа. Правой рукой старался стянуть штанишки, подставляя относительно мягкое место под укол и вызывая умиление у сестрички: «Ну, чудо, а не ребёнок! А Димка – это же тигр в клетке, а не младенец, – втроём держать надо!» Ни намёка на злость, скорее добродушная усмешка.
К детям здесь отношение было особое. И заведующая Кларисса Николаевна, отдавая этим детям не только то, что положено, но и своё личное время, а может, и не только время, внушала всем священный трепет. Чистота в палатах, порядок на этажах – во всём чувствовались её неусыпный контроль и неукоснительные требования. А в столовой ещё и вкусно кормили. Сама она, уходя из отделения только ночевать, питалась наравне с остальным персоналом и больными. Здесь не отказывали в пайке и редким гостям —мамкам маленьких пациентов. Молодой доктор, пишущий кандидатскую на истории болезни Павлика, нередко заглядывал к нему в палату. Заодно кормил капризничающих малышей, особенно Димку, бастующего в дни отсутствия няньки-мамки. Вот у кого никто из маленьких безобразников и пикнуть не смел. Не от страха – дети его обожали. Их окружали в основном женщины разного возраста, а он был для них – высокий, статный, с богатым голосом, – наверное, отцом, которого многие и не знали. Не узнать было Диму – он смотрел на доктора ясными светлыми глазами и тихо мурлыкал что-то, как котёнок. Преображалась и Фатима – можно было залюбоваться её осмысленным, сияющим личиком. Доктор подходил к Паше, так он по-взрослому, уважительно называл его, и задерживался у него подольше, чем у остальных. Они с Пашкой друг другу нравились чисто по-мужски. У обоих был серьёзный, спокойный и основательный характер. Остальная компания начинала вразнобой завистливо подхныкивать, но стоило божеству глянуть в чью-то сторону – притихали все. Главным для Павлика было то, что доктор, несомненно, видел в каждом из маленьких пациентов человека. Не было и намёка на отношение свысока. И это было не правилом, взятым на вооружение, а каким-то внутренним, его личным человеческим качеством.
Впрочем, и стилем работы, заданным заведующей, которую за глаза звали Кларисса, понижая голос, словно она могла неожиданно возникнуть рядом в любой момент. Это был её общий с больными детьми Дом. Да ещё такой нестандартный, имеющий свою богатую историю живших здесь некогда нескольких поколений людей. Все по-разному, в разной степени, и ощущали себя здесь дома. И для Павлушки целых семь месяцев этот дом был Домом. А мама и папа, бабушки и дедушка приходили из какой-то другой, далёкой, не совсем понятной ему жизни. А ещё, после ветрянки, у него появился друг.
Сашка был невысокого роста, узкоглазый, с прямыми чёрными жёсткими волосами на круглой, чуть сплюснутой с затылка голове, тихий, неуклюжий. Возможно, причиной этого был неподходящий по росту костыль со стороны конечности, укороченной вследствие общего для всех здесь диагноза. Среди целой палаты сверстников своего пола друзей у него не было. После карантина из-за ветрянки он стал всё чаще заглядывать в палату малышей, мог часами стоять, подпёршись костылём и отдыхая душой. Торчал своей робкой нескладной тенью в ногах кроватки у самой двери. При чьём-то малейшем недовольстве подросток готов был скользнуть за дверь. Как разновозрастные друзья общались – одному Богу известно. Пашка мог не смотреть на старшего товарища, ворочаться с боку на бок, лялякать что-то сам с собой. Но между ними мгновенно устанавливалась связь.
Наверное, в глазах бесхозного Сашки Пашка обладал несметными богатствами. Кроме мамы, у него был папа, который каждый вечер с работы заезжал к сыну. Это было даже уже чересчур, когда с другого конца страны приехала
