шерсти грязь. Я побежал домой за сестрой. И оставшийся вечер мы мыли котят, а потом вернули их на улицу.
Наутро, с трудом проснувшись, довольные своей работой, мы побежали к маме-кошке. Она плакала совсем как человек. Мне стало не по себе. А когда мы начали толкать котят, то поняли, что они умерли. Видимо, ночью замерзли.
Моя сестренка злилась на себя, постоянно где-то падала, потом начала резать себе ноги. Через пару недель она задушила своего попугая. Из него сделали чучело и решили замять дело.
Она часами сидела напротив чучела и молчала. Я даже кидал в нее игрушки. Но она не двигалась и не моргала. Потом я перестал общаться с ней, и она совсем замкнулась в себе.
Один только ее вид причинял мне боль. Я прекрасно понимал, что все из-за меня, из-за моей идеи помыть несчастных котят.
Искорки костра в волосах. Запрятались в твоих локонах, словно физалисы. Ты знаешь рецепт несчастья. Он зеленится в твоих глазах. Я сильнее прижимаюсь к вечно закрытой двери вагона.
Ты везешь птицу с перебитым крылом. Она жалостно пищит. Ты гладишь ее по голове и шепчешь, что все будет хорошо. Птичка смотрит на тебя. Вслушивается в звуки твоего ласкового обмана.
Нам говорят, что подошла новая станция. Ты выходишь. Ты всегда здесь теряешься в толпе, неся за собой очередную птицу или нового котенка. Ты прикрываешь голову капюшоном толстовки. Прихрамывая, осторожно спускаешься в низину.
Смотрю на часы, одергиваю рукав куртки и выбегаю из электрички. Белые хлопья струятся на битый асфальт. Выпускаю пар и улыбаюсь серым трещинам на небе. Я иду за тобой, а ты продолжаешь беседовать с птицей.
А вот и маленький косой дом с деревянным забором, который покрыт мхом. Из окон видны стеллажи, где сидят птицы. Слышен их глухой усталый гул. А еще жалобное протяжное мяуканье.
Вечер прохладой путается в кудрявой траве и малиной разливается по небу. Ты выходишь куда-то. Я начинаю копаться в замке и открываю дверь.
Здесь пыльно и душно. Кашляю, надеваю маску, распахиваю дверь и окна, стучу по шкафам, и голуби, галки и вороны испуганно вылетают. Уклоняюсь от их крыльев и выдыхаю. Кошки и котята с криком выбегают за ними.
Осматриваюсь. На кухне рядом с часами висит старое чучело попугая. Я смотрю на наши фото, где ты еще в брекетах, с жидкими косичками и искренней улыбкой. Оставляю на столе деньги и записку.
Однажды ты прекратишь это. Однажды ты простишь себя. И может быть, наконец увидишь, что пришла зима.
За тортом
Высокий-высокий потолок ускользает в темноте. Она напихалась в углы, испуганная светом. А он розовыми лучами купает кабинет изо в тепле весны.
Сверкающими бусами и подтаявшими сонными конфетами мы украшаем лестницу, круто ведущую наверх в небольшую комнатку. Наверное, там предполагали расположить технику.
Арина пододвигает стул и начинает завязывать разноцветные ленточки. Я сажусь подписывать открытки за первоклашек. Их рисунки цветов и животных таких неловкие. И я улыбаюсь им.
Максим за ширмой ругается на видеоигру.
– Ребят, давайте сейчас еще раз все прогоним. – Екатерина Владимировна хлопает в ладоши.
Девчонки вздыхают и начинают поправлять костюмы.
– Давайте-давайте, много труда не бывает. Все по местам.
Я прячусь за ширмой. Максим и Артем сидят на прохладной батарее и играют во что-то на небольшом побитом телефончике.
– Надеюсь, вы хоть слышали, что мы начинаем прогон?
– Надейся, – мычит Максим.
Артем поднимает на меня большие каре-зеленые глаза, улыбается:
– Слышали. Дай-ка я пройду, мне выходить скоро.
Я вжимаюсь в стенку и пропускаю его. Максим шуршит пакетом с чипсами, демонстративно хрустит ими. Арина и Екатерина Владимировна в голос кричат:
– Ну кто там шумит? Сколько можно?
Он усмехается и запивает чипсы колой. Я подскакиваю, снимаю туфлю и бью его по голове. Он затихает на миг, потом рывком отталкивает меня:
– Совсем долбанутая?
– Уж получше тебя. Ты постоянно все портишь!
Все стихает. Мы рассаживаемся по углам батареи и стараемся не смотреть друг на друга.
И вот я снова поправляю розовый бант на голове, смотрю, как с довольным лицом уплетает Артем конфеты, как Арина убегает по лестнице наверх и…
– Я пошел за торто́м.
Музыка рвется от колик смеха. Тишина обрушивается на нас. Екатерина Владимировна поднимается, подходит к Максиму:
– Макс, за то́ртом, понимаешь?
– А, да, за то́ртом.
Он неловко пожимает плечами и смотрит на свои кроссовки.
– Арин, потренируй его, мы же перед учителями как-никак выступаем.
Арина цокает языком и моментально оказывается рядом с ним, хватает за рукав кофты:
– Если скажешь неправильно на выступлении, я тебя побью.
– Да одна уже постаралась! – визжит он, смахивая ее руку.
– Ну и правильно сделала, – косится она на меня.
Я чуть краснею. Екатерина Владимировна отвлекается на звонок телефона, шепчет:
– Пока готовьте реквизит и повторяйте слова, скоро будем показывать.
Уходит в коридор. Мы начинаем возиться с коробками, поправлять елку и конфеты. Максим сидит на стуле, накрыв голову капюшоном. Арина подходит и пинает его по коленке:
– Ну? Чего ты из себя строишь, идиот? Лучше бы проговорил «за то́ртом».
И они начинают тараторить это заклинание.
…Я выглядываю из нашего укрытия. Все стулья заняты смеющимися взволнованными учителями. Нервно поправляю прическу, так глупо завитую. Мне не идет, но раз уж выпал образ дурочки, делать нечего, буду позориться. Смотрю на прикрепленные на стену листы с текстом, тихо бубню свои реплики.
Максим поддергивает ногой, откладывает телефон:
– К чему вообще спектакль про Новый год, если сейчас весна?
Мы пропускаем это мимо ушей. Какая разница, что за окном? Все, кто окажется здесь, попадут в зиму. Артем облизывает губы и всматривается в пол, видя только текст, текст, текст.
Тишина. Екатерина Владимировна произносит свою речь. Тянется старая музыка, в которую хочется нырнуть, точно в плед. Полина цокает каблуками, подходит к елке, раскладывает подарки, зовет детей. Максим поднимается, тяжело подползает к концу ширмы, выходит.
– Дорогой, подарки готовы. Гости скоро придут.
– Хорошо! Я пошел за торто́м.
Он врывается в наш уголок, бросает галстук, садится на батарею и впивается руками в лицо.
Кто бы мог подумать, что он так расстроится…
Ее дом
Свет лентой летал в прохладе кухни и, казалось, согревал ее. Таша приподнялась с раскладушки на локтях, посмотрела на шелестящие в темноте березы, серой массой двигающиеся в разные стороны. Она медленно встала. Окно чуть запотело от дыхания звезд.
– Вот и все!
Мать поставила в коридоре чемоданы и впорхнула в кухню, порывисто открыла ящик и достала
