мелкая сучка.
Женщина выпрямилась и медленно вышла из-за прилавка. Девчонка ринулась к двери. Колокольчик издал визгливый смешок.
Она вбежала в проулок между двумя домами. Прислонилась к прохладной стене, испещренной граффити. Здесь от баков тянуло той же вонью, что и по всему городу. Снег хлестал ее. Она поджала ноги в черных колготках, где-то уже рваных:
– Холодно, блин…
Рядом свалился голубой пакет. Голова снеговика уставилась на нее. Она отшатнулась. Грязная вода тут же схватилась за куртку.
Девчонка поднялась, опираясь на стену. Парень с сероватой щетиной стоял рядом и глядел на нее с прищуром. Черные волосы крысиными хвостиками уныло свисали к острому носу.
– Это ваш костюм? – пробормотала она.
Он сжал банку пива, кинул ее и ногой пнул:
– Еще одна нашлась?
– Я просто видела вас вчера.
Он кивнул и закрыл глаза.
– Мне жаль… Что я не помогла.
– Ты мелкая еще.
Откуда-то послышались стоны и смех. Она покраснела и шагнула вперед:
– Я могу как-то…
– А зачем? Чтоб спать спокойнее?
– Ну и пошел ты! – вспыхнула она и метнулась за угол.
Во снах снеговик кровавой лужей полз к ее ногам. Она с криком убегала, но повсюду стояли его братья, тянущие к ней свои палки. Их рты раскрывались черной жижей и смеялись.
Она просыпалась сама не своя, глядела в мутное окно и накрывалась одеялом, провонявшим ее жаром. Шептала пустоте: «Да что ж такое…»
Натягивала колготки, поправляла юбку, туго сжимала волосы в хвост, надевала пальто и брала портфель, скромно валявшийся у тумбы с шапками. Ключ ворочался в замке, она ежилась в сыром подвале с открытой форточкой, у которой всегда пили сменявшие друг друга партии мужиков.
Вилась то на одной работе, то на другой. День проходил одиноким суматошным вихрем, подсвеченным неоновыми вывесками.
Чье-то пальто пыталось согреть ее. Ноги заплетались, подворачивались на каблуках, она икала и отрывисто хихикала. Раздался свист, она обернулась, закусив губу. Мелькнула чья-то улыбка.
Запнулась и упала. Зашипев, погладила сквозь навернувшиеся слезы коленку, пульсировавшую от боли.
– Помочь, красавица?
Она глянула сквозь волну волос на рослого парня с короткой стрижкой.
– Не… Я сама уж.
– Да ну?
Он противно лыбился, и она отвернулась. Зажала рот, стараясь не блевануть то ли от его вида, то ли от выпивки.
– Иди в жопу.
Он цыкнул языком и с размаху ударил ее по голове. Она упала и вся сжалась от страха. Темнота скреблась, синяки поцелуями осыпали тело. Послышался треск бутылки…
По ее волосам танцевал холод, с ног до головы облизавший тело. Она лежала в сугробе, как выброшенная кукла. Кровь растапливала снег. Синяя корка губ все больше сливалась с морозом.
Блузка походила на драную тряпку. Юбка валялась неподалеку рядом с бутылкой.
Парень подбежал, нагнулся, приподнял ее, достал телефон, дрожащей рукой набрал номер скорой, ватным языком проговорил, где они. Поспешно снял куртку, накрыл девушку, прижался ухом к ее груди и выдохнул, услышав робкий прерывистый стук. Он поднялся с ее холодным маленьким телом, отнес его на лавку.
Сквозь пелену тьмы она увидела его черные волосы и серые глаза. Он расплылся снеговиком. Улыбнулся, махнул веткой и исчез в молочном небе.
(Парень)
Неправильно. Грязно. Мерзко. Мне нравится. Мне так хочется. Потому что я всегда был другим. И уже не стыдно. Плевать.
…В квартире пахнет клеем. Червями валяются обои. Стены хмурятся на меня серыми пятнами. Отец малюет свою красоту. Бросаю рюкзак на пол и снимаю куртку. Он отвлекается и кивает мне, блеснув очками.
В моей комнате приторно воняет ашкой. Я открываю окно, и к ногам ссыплется краска с рамы. Сестра кидает в меня учебник и орет:
– Свали и окно закрой.
Поднимаю книгу и швыряю ей на кровать:
– Хлебало завали, тупая ты сука.
У нее на щеках краснеет недовольство. Она выбегает с воем «Мама!», будто ей пять лет, а не пятнадцать.
Как это все достало уже. Бухаюсь на кровать и открываю чат с Настей. Врывается мать и полотенцем бьет меня по ноге. Я хватаю его край и вскакиваю.
– Пусти, гаденыш, как ты можешь так с сестрой разговаривать?
– Иди на хрен.
Отнимаю полотенце и бросаю его в угол. Сестра сверкает глазами. Мать задыхается от возмущения и начинает что-то орать.
Я выбрасываю из рюкзака учебники и складываю вещи.
– Даня, Даня! Этот щенок в конец оборзел, иди сюда!
Я пулей вылетаю из квартиры, и дверь ударяется о стену.
…На обочине. К кедам брызги. Машины мимо с ревом. Жгу одуванчики. Они огнем пушатся. Скоро растворятся в небе, где им и место. В конце концов, все в этом мире знает, что ему уготовано: волк знает, что он волк, человек, что он человек. А я хуже тигра, выступающего в цирке…
Достаю телефон и звоню ей. У нее шумно и весело, она кричит в трубку: «Санька, где ты? Я выхожу из школы и к тебе».
Ей было семнадцать, мне девятнадцать. Черт, какой же я урод. Она не должна была соглашаться. И в ее фразе «Попробуем» чувствовалось, что ей просто неловко сказать: «Нет». Я утешал себя тем, что у нее уже был секс. Почему бы не попробовать со мной?
…В КФС аромат разгорается гирляндами на огромных окнах. Я жду ее. Она приходит веселая, по-свойски обнимает меня и садится напротив.
– Ну что, дед, рассказывай.
– Я ушел из дома.
Она вопросительно приподнимает неровно выщипанные брови. Облизывается:
– И где теперь ты будешь?
– У подруги, думаю. В институт придется звонить. Скажу, что заболел.
– Всю жизнь бегать не сможешь.
– Им хватит недели, чтобы отстать.
Она ежится и мельком осматривается.
– Будешь еще подрабатывать?
– Конечно. А ты…
– Фотать тебя?
– Да… Сможешь?
Она неуверенно кивает.
…Таня в Москве, и можно не париться. Достаю ключи и открываю дверь.
– Ты заранее договорился с ней?
– Нет, у меня всегда были, я уже несколько раз у нее кантовался.
– Ого…
Здесь пахнет благовониями, а по плакатам с корейскими группами и фоткам скачут солнечные зайчики. Мы моем руки и брызгаемся водой. Настя хохочет и с визгом сбегает на кухню заваривать чай.
– Дед, тебе сколько ложек сахара?
– Мне не надо.
– Настоящий мужик.
Настя та еще язва, но за это она мне и нравится.
…Я опускаюсь на дно ванны. Мне кажется, что, когда я всплыву, буду уже другим человеком. И никто не скажет: извращенец. Но такого не будет. Я поднимаюсь и смываю с лица наваждение. Меня не примут так же, как и единственная, кого я любил, не приняла.
