— Я попытаюсь его уговорить — ничего лучшего не придумаешь, — ответил Мануэль. — Приготовь поесть, а я оседлаю лошадь…
Двигаясь на северо-восток, старый Мануэль направлялся в сторону большого ранчо под названием «Плюс П», владельцем которого был человек с Востока по имени Нельсон Пейдж. Он купил эту землю и поселился тут всего года два назад.
Пейдж был затворником, из дому почти не показывался. Соседи его уважали, хоть он был не слишком разговорчив и они мало что знали о нем. По слухам, родом он отсюда, с Запада, но долго жил где-то на Востоке, а на склоне лет решил вернуться и последние годы провести здесь, на границе: он, как будто, любил индейцев и мексиканцев, со многими из них водил дружбу, а если кто-то обращался к нему за помощью, отказа никогда не было.
А вот своих белых соплеменников он, вроде бы, недолюбливал. Рассказывали, что там, на Востоке, в цивилизованных краях, Пейдж натерпелся разных бед: вроде бы, занимался бизнесом, но вероломные партнеры его обжулили, и вообще причинили массу неприятностей. Доктор-китаец спас его от смерти и тем завоевал его признательность.
Старик Мануэль добрался до ранчо «Плюс П» еще до полудня, и его сразу же впустили.
Нельсон Пейдж принял его в полутемной комнате с очень высоким потолком, которая служила ему библиотекой и кабинетом.
Хозяин ранчо сидел за громадным письменным столом, ноги его были укутаны теплым пледом. Стены большой затененной комнаты были затянуты черным бархатом. Свет настольной лампы уютно падал на сверкающую поверхность стола, наполовину заваленного книгами.
Пейдж сидел в глубоком кресле, откинувшись назад, в тень. Его красивое белое лицо было непроницаемым, а бесстрастный взгляд устремлен на мексиканца. Рядом с хозяином высилась гигантская фигура, это был врач-китаец Цянь — его неизменный спутник. Пейдж выслушал просьбу Мануэля. Затем взглянул на китайца — тот утвердительно кивнул головой.
— Я поеду с тобой и сделаю все, что смогу, — Цянь говорил на прекрасном английском языке без малейшего акцента. — Судя по всему, это безнадежно, но я поеду.
— Вот и хорошо, — произнес Пейдж звучным голосом. — Если тебе потребуется помощь — всегда обращайся ко мне, Мануэль.
— Спасибо, спасибо, сеньор! — воскликнул пеон.
Идя к выходу, он продолжал бормотать слова благодарности. Пейдж смотрел ему вслед. Лицо его было все так же бесстрастно…
Но отнюдь не бесстрастным было лицо китайца, когда он вглядывался в застывшие черты Хэтфилда, лежащего в домике Мануэля.
— Он белый! — сказал китаец, и это прозвучало, как обвинение. — Ты же знаешь, как мой господин относится к белым! Ты ведь говорил, что это твой родственник!
— Я сказал, что он мне как сын, — возразил он. — И это правда, сеньор. Так оно и есть. Этому человеку я обязан самой жизнью!
Глядя на белое лицо рейнджера, китаец задумался. Старик, наблюдая за ним, с тревогой ждал, что он скажет. Губы Розы беззвучно шевелились, как будто она молилась про себя. Цянь, казалось, взвешивает все «за» и «против» на весах своей непостижимой логики. Наконец на его лице отразилось принятое решение.
— Свети, — сказал он. — Дайте свет, как можно больше, и горячей воды.
Он щелкнул замком своего черного кожаного саквояжа и открыл его. Взгляду окружающих предстала целая коллекция сверкающих инструментов. Быстрыми, уверенными движениями сильных рук он обнажил широкую грудь Одинокого Волка. При виде искусно наложенных повязок и ароматических примочек он не смог скрыть одобрения, которое явственно отразилось в его раскосых восточных глазах.
Он взглянул на стройную мексиканку.
— Твоя работа?
Роза утвердительно кивнула.
Цянь заговорил бесстрастно, по своему обыкновению четко произнося каждое слово:
— Если этот человек выживет — а теперь я думаю, что он выживет — будет обязан жизнью этой женщине.
Роза стояла, не поднимая красивой головы, но ее влажные ликующие глаза сияли, как звезды…
Глава 3
Ночь, опустившаяся на огромное ранчо «Ригал», была трепетна и пуглива, как антилопа. Под ее темной мантией, отороченной тенями и расшитой звездами, таинственная бесконечность прерии шепотом отзывалась на музыку ветра. Холмы, скалы и вздыбленные утесы казались во тьме огромными, пугающими в неясном мареве ночи. Запекшимися ранами темнели каньоны, края их серебрились, отражая рассеянный свет, сочатся сквозь бесконечность опрокинутой небесной чаши.
Клочки пустыни напоминали во тьме вкрапления выбеленных временем истлевших костей. Они как будто светились, отдавая впитанное ими сияние звезд и жалкие остатки солнечного тепла.
От берегов величественной Рио-Гранде вплоть до зловещих нагромождений гор Тинаха и дальше вглубь их нехоженых лабиринтов простиралось огромное ранчо, размерами с небольшой восточный штат. По долинам, поросшим кустарником, по каньонам и склонам крутых холмов бродили здесь огромные стада ганадо — здешней породы коров. Откормленных, холеных коров, ибо под здешним горячим солнцем и ласковыми дождями произрастали роскошные сочные травы — кудрявые мескитовые бобы, мясистая бизонья трава, а также не менее питательные, но более выносливые кустарники.
Стража охраняла рубежи этих владений, надежная стража — надежные часовые из дуба и других прочных пород деревьев. Колонна глубоко врытых в землю столбов, повторяя изгибы ландшафта, стояла на своей бессонной и вечной страже. И от столба к столбу тянулись туго натянутые ряды колючей проволоки. Ибо ранчо Ригал, несмотря на свои гигантские размеры, было огорожено. Огороженное ранчо — прямо в сердце бескрайней прерии!
Владел этим ранчо дон Себастиан Гомес. Перебравшись сюда из Мексики и купив эти богатые земли, он поначалу называл свое владение Эль Рей — Король. В силу местных привычек испанское Эль Рей вскоре превратилось в английское Ригал — Королевский, и дон Себастиан, изысканный джентльмен, не стал перечить соседям и сам с тех пор всегда называл свое ранчо — «Ригал». Его тавром было ЛР — «Лежащее Р».
Это было еще до распри с кланом Маккой. Глава этого клана старик Анси Маккой, ненавидел мексиканцев и все мексиканское. Ветеран войны с Мексикой возрастом под девяносто лет лелеял свою ненависть с тех самых пор, когда, раненый мексиканской пулей, он на всю жизнь остался калекой. Маккоя взбесило появление по соседству мексиканского «гидальго», хотя ту войну все давно забыли, если не считать горстки седобородых ветеранов. Злобный и ядовитый, как гремучая змея, которой наступили на хвост, старый вояка умудрился-таки затеять ссору из-за какого-то пустяка, да еще втянул в, нее некоторых своих друзей и знакомых.
