Там-то я этого чёрного друга и встретил.
Он сидел в камере прямо напротив моей. Поэтому я мог видеть его каждый раз, когда нам развозили жрач-ку. Все двери распахивались, заключённые выходили в коридор, а охранники раздавали им подносы с каталки. Однако в камере напротив black guy не вставал со своего места, как остальные. Нет, он оставался сидеть в глубине своей одиночной камеры, на железном стуле: огромный чёрный парень с сединой в волосах, голый по пояс. Охранник сам входил к нему в камеру и ставил поднос на его стол. Это явно не нравилось никому из охраны, я видел, как они переглядывались. Впрочем, они бесились не только потому, что чёрный отказывался взять свою порцию в руки. Black guy не выполнял и других норм тюремной администрации. Например, он игнорировал свой унитаз. Он срал и ссал прямо на пол камеры. Объедки он тоже бросал на пол. Он отказывался выходить наружу, вообще вставать со своего стула. Нетрудно представить какой запах стоял там у него. Этот запах врывался и в коридоры, я сам его чувствовал. Да, это был настоящий саботаж, последовательное и целенаправленное пассивно-активное неповиновение, жестокое и непоколебимое сопротивление. Для администрации это была чрезвычайка! Администрация немогла этого больше терпеть. Бля! Камера напротив была абсолютно загажена. Такое не снилось даже Ганди! Архиепископ Дезмонд Туту был бы в восторге! По правде говоря, я не знаю, что случилось с этим незаурядным сопротивленцем. Многонедельный карцер? Перевод в какую-то особую психбольницу? В какой-то момент black guy исчез. Рутинная раздача жрачки продолжалась, но его камера больше не открывалась. Потом в ней завёлся новый заключённый. Я никогда больше не видел этого чёрного человека. Браво, браво, Друг!
Вот таким должен быть ответ неолиберализму! Ссаки и сраки! Сраки и ссаки! Перманентная сидячая забастовка! Абсолютное неповиновение! Объедки на пол! Чтобы государство задохнулось в испарениях! Чтобы вонь проникла в президентский дворец! Чтобы все услышали, все! Пиздец!!!
И ещё: перманентная борьба за права людей, включая дебилов, наркоманов и индейцев в Амазонии. И чтобы этой борьбой занимался не один Ноам Хомский! За права школьниц! Вперёд! Немедленно!
Австрия, хайль!
Мы живём в Австрии. Что это? Стерилизованная полицейская держава с островами локальной нищеты и утробного ужаса. Тюрьма народов. Гомогенная, доносительская Какания. Мы ненавидим тусклую, консервативную, пропахшую популистскими шницелями и либеральными бульдогами Австрию! Поганая утроба!
Здесь, в этой говнодавной, уродливой стране, с нами случилась неприятность.
Дело в том, что мы с Барбарой — настоящие революционные щенки. Мне уже сорок один год, Барбаре — двадцать пять, но мы оба — подлинные революционные щенки. Нам повсюду мерещится структурный конформизм, хитрожопая симуляция, бюрократическое мракобесие, полицейское жлобство. Впрочем, не мерещится: при ближайшем рассмотрении свинорылые призраки оказываются потнодышащей плотью. Так непонятная почесуха в паху оборачивается реальными мандавошками величиной с бегемота!
В Вене, в Академии Художеств, мы забросали студентов куриными яйцами. Была студенческая выставка: беспредельное ничтожество! Были официальные речи: срам! Мы-то думали, что среди студентов найдутся революционные щенки: заблуждение! В 1998 году во всей Европе было только два революционных щенка: Александр и Барбара.
Мы забросали студентов яйцами. На хуй. Студенты вышли на лестницу, где был импровизированный буфет. Они пили и жрали, как буржуи, а мы швыряли в них куриные яйца. Это вам не Либеральная партия Хайдера, это лево-радикальная акция! Александр вопил: «За беженцев Югославии! За Косово!» Студенты и остальные сильно испугались. Я видела физиономию куратора Сцеемана: морщинистое гузно апокалипсиса. Боятся террора, сволочи…
Тоже мне: студенческая выставка! Пригласили маститого швейцарского куратора, произнесли похабные речи, выставили младенческую мазню, поебень, видео! Дешёвки! Яйцами их, яйцами! Это, однако, не перформанс, это политика.
Два империалистически-академических холуя схватили меня за руки. Оказывается, у них тут охрана, как в Освенциме! Я успел харкнуть в лицо одному. Другой причинил мне отвратную боль. Они потащили нас вниз по лестнице: здравствуй, мракобесие, полиция, здравствуй!
У меня при себе не нашлось моего вонючего израильского паспорта. Ха! Засуетились, подонки сраные. «Вы русский художник? Израильское подданство?» Я анархист, сучье отродье, индивидуалистический анархист и большой анахронизм в вашей международной неолибералистической яме!
Тут появился ректор Академии и потом ещё какой-то тип в хорошем галстуке. «Полиция? Зачем полиция? Мы не вызывали.» А кто вызывал? Ваши же холуи. «Нет, мы не вызывали. Мы этого русского художника знаем. И эту девушку. Это они перформанс делали, это самовыражение. Мы к ним претензий не имеем. Никаких претензий. Показания? Какие показания? Никаких претензий к этим двум художникам!»
Короче, полиция нас отпустила. Но через два дня был звонок от следователя. Что такое, сволочи? Четыре посетителя выставки — и Академия Художеств впридачу — подали на нас в суд. Дело заведено, надо давать показания. Ах ты гнида, ректор!
О, Какания! Из рода в род ты плодила коллаборационистскую падаль, шпионскую шваль, жандармских усачей-кастратов! Каждый метр твоей земли просматривается в габсбургские бинокли тупыми и беспощадными ищейками. Власть сучит своими паучьими лапками по нашим животикам.
Жлобскоё искусство
Я побрила волосы на пизде и под мышками. Мы залезли вместе под душ. Хуй Александра торчит, как ацтек. К сожалению, у меня не такой длинный хуй, как хотелось бы. Барбара говорит, что любит мой хуй. Когда я намыливаю её, она держится за него рукой. Она говорит, что от большого хуя кончать не лучше. Правда?
Мы трахаемся каждый день и всегда кончаем. Когда я кончаю, это так сладко, что я воплю. Иногда я воплю перед самой разрядкой и тогда кончаю ещё слаще.
На самом деле с Барбарой я понял, что я не парень, а девка. Когда мы ебёмся, Барбара сидит на мне, а я воображаю, что она мужчина. Я двигаюсь под ней, как девушка: раз-два, жопа-голова. Быть девушкой лучше, чем быть мужчиной сорока лет, и девушка кончает сильнее. Я кончаю так, что из меня кишки вылезают. Бу-уу-м!
Был такой художник Андре Кадере. Он совершал интервенции в мире искусства. Он приходил на чужие выставки и оставлял там палочки: такие цветные палочки. Наши интервенции с Александром более брутальные. Мы кидаем яйца, вопим, квакаем и целуем тех, кто этого не хочет.
Наше кредо: мы полагаем, что современная арт-система — это модель большой политической системы. То есть сволочной системы неолиберализма. Именно в арт-системе (а так же в шоу-бизнесе и прочих бля-бля-бля) отрабатываются методы оглупления и приручения малолетних. Ёбс! На уровне массовой культурки приручаются и используются недавние рабы — цветные, субкультурные миноритеты, субверсивные
