хотел предупредить, что Сааг недоволен, — сообщил он нехотя.
Слышал — он куда-то шел.
— Сааг? Ему какое дело?
— Не знаю. И Харук Хан мрачнее обычного. Но он же тебе и помог…
Оба ведьмака — важные союзники. Илья Сааг — ведьмак со связями. Колдун из него так себе, а вот он умел как никто другой находить способы провернуть любое дело и справиться с любой задачей. Но характер у него был полное дерьмо.
Харук Хан… Про него сложно говорить, красноречивей всего промолчать. Очень сильный и опасный ведьмак. Мало кто представлял, на что он на самом деле способен. Ринку он нашел молниеносно — я только и успел что выйти из гостиницы, как получил адрес. И обезвредил ее тоже Харук. Доверял ли я ему? Да. Потому что он мне должен. И то, что он там чем-то недоволен, никогда не поставит выше наших договоренностей.
— Да, он помог, — задумчиво протянул я. Ведьмаки не беспокоили, а вот о том, что Иса, возможно, и сам бы не хуже справился, подумалось с запозданием. Но я позвонил Хану. — Ну пригласи на встречу Илью. Обсудим, что его не устраивает.
— Может, я…
— Не надо. Я справлюсь. Лучшего времени в ближайшем будущем все равно не будет, а они должны быть уверены, что я в себе.
— Ладно.
— Сегодня днем.
Я отбил звонок и тяжело оперся на столешницу. Чувствовал себя вымотанным настолько, что хотелось… завалиться на кровать и прижать к себе чертову ведьму. Аж руки дрожали. Кофе с душем не очень помогли. Стало жарко, и я опустился на холодный каменный пол в гостиной и растянулся на нем, запрокинув голову. Бывало такое. При сильных нервных встрясках особенно. Или после убийства… Будто лишь тело могло ещё чувствовать в полной мере, тогда как в душе чаще всего царило равнодушие.
Но не сегодня.
Сегодня мне было хреново внутри и снаружи.
С одной стороны, ну а как ещё могло случиться присвоение? С цветами и вином?
Я тихо рассмеялся.
С другой, Ринка не заслуживала этого. Я убил ее родителей. То, что она испытывает ко мне лишь страх — нормально. Так и должно быть. Была ли ее жизнь счастливой до меня? Непохоже. А была ли надежда на будущее? Тоже нет. Письмо красноречиво об этом говорит.
Тем временем холод пробирался все глубже в тело, сердце успокаивалось, жар уходил. Я дышал всё спокойней. Вскоре мысли стихли, остались лишь воспоминания о прошлой ночи…
***
Я пробовала проснуться несколько раз, но глаза слипались, и я снова проваливалась в сон. Понятия не имела, с какой попытки мне это удалось. За окном светло, вокруг тишина. И запах Стерегова повсюду.
Я перевернулась на живот и застонала. Тело болело, голову не повернуть, а во рту пересохло так, что я закашлялась. Бегло оглянувшись, обнаружила стакан воды на тумбочке и бросилась жадно пить. Сколько же я проспала? А где мой рюкзак? И что мне вообще теперь делать?
Шея заныла немым ответом. Что тут поделаешь? Попробовать дать деру от Стерегова без ведьминой силы? Бесполезно. Он устанет меня возвращать живой и в конце концов прибьет.
Лениво допивая воду, я вдруг осознала, что размышляю обо всем произошедшем довольно хладнокровно, а ведь вчера чувствовала себя так, будто медведь порвал меня насквозь — тело, душу. При воспоминании о прошлой ночи по коже прошла волна озноба, и я едва не вернулась под покрывало. Стерегову я, кажется, пока больше не нужна, а он мне — тем более…
Губы сжались от обиды, захотелось запустить стакан в стенку.
«Не любишь больше?»
Взгляд застыл на темном проеме открытой двери.
Не люблю?
Нет. Это не любовь. Мои чувства к нему похожи на уродливое дерево, выжженное когда-то от удара молнии. Оно застыло так, как цвело за день до этого. Мертвое или живое — откуда мне знать? Я предпочитаю не вспоминать, что оно где-то ещё есть. Сил вырвать его с корнем у меня нет.
Когда-то я безумно любила. Так, что была готова отдать за него жизнь. Я ненавидела ведов, которые делали ему больно и с которыми невозможно было бороться. Я росла в этой ненависти. Мишка это видел и старался отвлечь. Мы вместе рисовали, сидя по разные стороны решетки. Я нередко ломала кисточки, замечая под его футболкой новые заплатки.
Мама говорила, что такие эксперименты — необходимость; что это жестоко, но кто-то должен обеспечить безопасное будущее; что оборотни опасны, и нам нужно быть готовыми, если снова начнется война. История векового противостояния между зверями и ведами преподается целый семестр на любом факультете. Но зачем мне эта история, если глаза Михаила напротив говорили обратное?
— У меня для тебя сегодня новое задание, — встретил он меня у прутьев с холстом.
А я вцепилась в него так, что решетка между нами накалилась.
— Ринка, ну что ты? Тише, девочка, тише… — Он прижался губами к моему лбу, а я зашлась рыданиями.
Отчетливо помню то отчаяние, с которым мне захотелось выдрать его из этого места. И другого смысла в моей жизни не стало…
Сейчас в его глазах я видела что-то, чего не в силах понять. А может, мне было страшно. Только Стерегов не предложил ничего обсудить. Ему это не нужно. Оборотни вообще редко спрашивают, чего хотят их женщины. Михаилу не нужен ответ. Скажи я ему вчера «да», он бы все равно не поверил и сделал то же самое.
Тишина начинала нервировать. Может, Стерегов уехал? Оглядевшись, я не нашла одежды и беззастенчиво направилась из спальни голяком. Не мои проблемы, что мне не во что одеться. А если он оставил меня с охраной — тем более плевать. Пусть быстрее осознает, что я не планирую прожить остаток жизни в его спальне. Ну, разве что эта жизнь планируется очень короткой.
Я добросовестно поискала поблизости гардеробную с целью откопать в ней хотя бы футболку. Но мне не повезло.
В доме было все так же тихо. Стопы неприятно жёг холодный камень, пока я спускалась вниз. Взгляд зацепился за стенку над лестницей, и я замерла, встретив среди прочих картин мою. Но не ту, которую рисовала ему для передачи препарата.
Эту картину мы рисовали вместе много лет назад, передавая ее друг другу через некоторое время… Много синего неба, городских улиц, зажженных фонарей и нас. Я рисовала его, он — меня.
Я оперлась на перила и съежилась. Захотелось накрыться одеялом, чтобы
