я общаюсь с ребятишками из нашего двора. Это как бы две, совершенно неперекрещивающиеся (мама Рита) линии моей жизни. Правда, в моей дворовой компании вроде никто и не мог бы быть из моего класса, так уж вышло, что мои ребятки из класса не только в моем доме не живут, но даже и в соседних. Но, с другой стороны, мне кажется, живи кто-то хороший из моего класса в моем доме, он бы вовсе не обязательно оказался в моей дворовой компании. И еще вот что занятно: в школе, например, любой человечек из класса помладше ну никак не котируется, так, малышня, а во дворе в моей компании есть люди и на класс старше, и на класс даже младше — и ничего, разницы не чувствуется, потому что как бы собрались вместе просто люди и всё, а школа тут ну абсолютно ни при чем. Такие вот соображения.
Постепенно, конечно, я расскажу про всех ребяток и красавиц, которые меня окружают и в школе, и во дворе, да и вообще про многих других людей, иначе трудно будет во всей полноте понять, что же со мной происходило и произошло в конце этой зимы, весной и в начале этого лета, а пока я расскажу чуть-чуть про Шарика, так как он был какой-то что ли искрой, которая хоть и не сразу, но сработала-таки и запалила мой яркий костер. Только когда эта искорка мелькнула и я ее увидел, я еще и не знал и знать не мог, хотя тот случай с парусом (ну, помните, когда я в свой день рожденья ни с того ни с сего дернул в Лахту и болтался там по заливу, увидел вдруг бермудский парус и аж весь затрясся), — этот случай уже давно произошел, до встречи с Шариком, только мне все равно рано было делать из него далеко идущие выводы, и даже, пожалуй, когда я соприкоснулся с Шариковой искрой, делать эти выводы тоже было рановато.
Шарика я увидел на папином концерте. Папанин оркестр никакой не знаменитый, просто такой полуджазовый-полуэстрадный оркестрик (правда, довольно большой), который дает концерты в Театре эстрады, в различных клубах и залах и ездит по стране. Он и за границей побывал: в Монголии, Болгарии, ЧССР и Венгрии, и даже на фестивале в одной из этих стран получил вроде как «Золотого льва» за (как было сказано в дипломе) творчество и пропаганду лирической песни, будто эта песня (это уже мне так кажется) так уж нуждается в пропаганде: ее, я думаю, и так поют во всем мире испокон веков, и ничего с ней не делается.
Словом, я приехал к нему на концерт, к антракту. Причина моего приезда была занятная. Его жутко расстроила моя двойка по истории, ну, просто жутко. На него жалко было смотреть, мама Рита несколько раз с осуждением глядела на меня, грозила пальцем, потом почему-то поднесла его к губам (мол, тс-с-с!) и после кивала головой в сторону погибающего папани — жуть какая-то. Я ничего понять не мог, но напрягся и ликвидировал эту опасную двойку, и не просто показал, что знаю чуть больше, а отхватил даже не трояк, но крепенькую четверку. Это, видно, так потрясло маму Риту, что она велела мне немедленно ехать к отцу на концерт, к антракту, и сообщить о своей двойной победе: во-первых, двойке крышка, а во-вторых — именно четверка, солидная то есть оценка «моих знаний, тоже солидных.
— Ты задержись, задержись потом на концерте, — говорила она, — проберись в зал и послушай, как звучит его саксофон (да, забыл, балда, сказать, что папаня мой — саксофонист). Ты увидишь, услышишь, вернее, — говорила мама Рита, — насколько звук его саксофона станет лучше после твоего сообщения о четверке.
— Да-а, — сказал я. — Это еще вопрос. Концерт. Ему не до меня.
— Никакой не вопрос, езжай, — говорит. — Ему это важно.
— Ну, я поеду, так? Но сравнить звук не смогу. Что-то, мам, с твоей логикой не в порядке.
— С ней все в порядке, езжай, — говорит.
— Да я же не буду знать, какой у него был звук до моего сообщения.
— Частично ты прав. Но, прежде всего, ты вообще знаешь, как звучит его саксофон в лучшие его минуты, и главное — ты можешь приехать на концерт до, понял, до антракта. Послушаешь, потом сообщишь про двойку, вернее, про четверку, потом снова его послушаешь и тогда сравнишь. Езжай.
Все было логично.
— Я хочу, — добавила она, — чтобы он предстал пред мои очи после концерта весь как есть с положительными эмоциями. Мне это будет приятно. Я о себе тоже думаю. Думаю о том, как мне (на этом слове она надавила), как мне будет, а не только, как тебе или как ему, хотя я о вас по мере сил постоянно забочусь. Уйдешь ты уже или нет?! — крикнула она.
Да, радость хороших оценок приносил в дом изредка именно я. К Митяевым пятеркам дома давно уже привыкли.
Ничего не вышло с первым отделением папаниного концерта в ДК Капранова — я приехал именно в антракте. Но, честно говоря, сравнивать его звук (а точнее, его игру на альтсаксофоне) до моего невероятного сообщения о четверке и после него было вовсе ни к чему. Тут мама Рита была просто в сути самого вопроса не очень-то логична, но я не стал ей это объяснять, так как она, по-моему, в этом вопросе не шибко-то и разбирается. Если человеку плохо, это вовсе не значит, что он и на саксе будет играть неважно.
Частенько я думаю: человеку худо и он свои горести выражает в музыке. Шикарно сказано, но я к этому не стремился, просто я очень люблю современный джаз и много, как уж умею, думаю об этом, ну, об игре музыкантов, вернее об игре музыканта, о его, так сказать, ощущениях. Тут моя двойка может даже помочь.
Приехал я — а папаня уже пьет чай из своего двухлитрового термоса и ест мамы Ритины бутерброды. Другие ребята из его оркестра (я всех их, конечно, знаю) были заняты кто чем. Кто в буфет пошел, кто курит, кто с гостями калякает, один только папаня прижался в уголке и гоняет чай.
— Зачем было тебе мчаться, сынок, к бесу на рога, чтобы сообщить мне об этой своей четверке, хотя я ей и рад? Лучше уж сидел бы над книгой.
Я только плечами пожал: дело было сделано, он был дико счастлив (хотя,
