глазки голубые). — Здесь не так. Вот этот палец надо вот сюда. — И она взяла Пирожков палец, а он обалдел, и переставила его на другой лад. — Так будет поинтереснее, сам послушай.
Гек Куцера прошептал «м-да», мы так и сидели, обалдевшие, а Пирожок послушно взял новый аккорд несколько раз, и мы почувствовали — ну, я по крайней мере, — что аккорд хороший, лучше прежнего, правильней.
— Меня зовут Нина, — спокойно сказала эта рыженькая. — Нина Белянина. Я новенькая, мы вчера сюда переехали, обменялись. Я ученица английской школы — раз. Ученица музыкальной школы — два. Шью, вяжу, вышиваю, фигурное катание, плаванье…
— Каратэ, — сказал Вова Овсяник.
Никто даже не засмеялся, не хихикнул, все мы были, я бы сказал, несколько потрясены и быстренько переваривали то, чему и названия-то еще не придумали. А название всему этому было простое: она, эта рыженькая, голубоглазенькая Нинуля, — была уже наша, наша, полноправный член нашей компании, хотя мы этого еще пока и не знали. Мы, наверное, еще с неделю, каждый сам с собой, наедине, глупо думали, наша она или чужая, уже понимая, конечно, что она абсолютно наша и не то чтобы в конце концов такой стала, а сразу была наша, своя, чуть ли не с первой секунды, с того Пирожкова пальца, который она так легко и ненавязчиво переставила с правильного гитарного лада на еще более правильный. Словом, не успели оглянуться, а у нас уже есть Ниночка, какую еще поискать надо. Стоит ли говорить, что Гек, Овсяник и Жан с ходу в нее влюбились. Пирожка это не коснулось, он был предан Раймондочке, а обо мне вообще разговор особый.
Так наша компания из шести человек превратилась в довольно-таки «великолепную семерку». Но семерочка наша в конце концов распалась, попозже, конечно, но распалась, развалилась. Нашу Раймондочку увезли буквально: ее родители забронировали квартиру и дунули работать далеко на север. Жан Кузнецов тоже был увезен от нас в похожий на Нинулин вариант и укатил жить чуть ли не в Шувалово: обмен. Это может показаться диким, но Вову Овсяника задавила семья, они буквально силком заставили его хорошо учиться, пригрозив, что если так у него и получится, они ему подарят мопед, «Верховину», там, или «Ригу-22». Печально, конечно, но я его понимаю. Словом, осталось нас четверо: Гек Куцера, Пирожок, Нинуля и я — не так уж и мало для неплохого коллектива, но одно дело, когда он таким и возник, и совсем другое, когда он получился, резко сократившись, уменьшившись. А дальше больше. Конфликт. Между Геком и Пирожком. Конечно, и ежу было понятно, что Гек неправ, потому что он действительно был неправ, а наш Пирожок к тому же просто святой. Словом, развалилась компания. Не знаю, как было бы мне, если бы к моменту основных событий наша компашка оставалась целой и невредимой, — было бы мне труднее, хуже или нет? Иногда я думаю, что, наоборот, легче было бы, лучше, что никуда бы я от своих ребятишек вбок не метнулся и все было бы нормально.
Ну вот, а пока не случился этот наш развал, о котором мы, конечно же, ничего не знали и уж вовсе не могли его предугадать, наша жизнь всемером текла просто превосходно, и во многом именно благодаря Нинуле. Таких людей, как она, еще поискать надо. Моя воля, я бы таким людям памятники ставил, ни за что, просто за шикарный характер, может быть, и не из бронзы, но уж по крайней мере из какого-нибудь камня нормальной величины, такого скажем, как тот, из которого сделана обнаженная тетенька над ручьем в нашем дворе. Кстати, именно Нинуля сказала нам, что тетенька эта — скорее всего богиня охоты Диана, хотя при ней никакого ружья или лука нет. В крайнем случае, сказала Нинуля, если это и не Диана, то какая-нибудь нимфа, а не просто деревенская девушка.
Главное — с нашей Ниной было необыкновенно легко и жутко интересно. Она вовсе не была молчаливой, наоборот, но и болтливой ее уж никак нельзя было назвать, не то что некоторых: трещат без умолку — ах, ах, — уши вянут. Нинуля была невероятно начитанной и знала ну буквально все или почти все на свете, но никогда не выпендривалась по этому поводу, а мы вовсе не чувствовали себя сплошной серятиной на ее фоне, хотя, пожалуй, именно так оно и было на самом деле.
Я как-то спросил ее однажды (мы вдвоем как раз поехали посмотреть белок возле стадиона Кирова), откуда она так много знает. Она сначала попыталась отшутиться, а я вцепился, как клещ (все же она фантастически много знала для нашего возраста), и тогда она, как бы нехотя сказала, что, когда была ростом чуть выше скамейки в нашем дворе, у нее была болезнь (она так и сказала «была болезнь», а не просто «я болела», и я понял, что было что-то очень серьезное), — была болезнь, она, Нинуля, долго лежала в постели и очень много читала. Так что, добавила она грустно, нет худа без добра, но все получилось вовсе не от хорошей жизни.
По-моему, Нинуле нравилось дружить больше всего именно со мной. Я не хвастаюсь, просто я в нее не был влюблен, не вздыхал и не глядел томно, как Гек, Жан и особенно Вовик Овсяник, и не пытался назначить ей свидание отдельно от остальных. Самое смешное, что мои ребятки были от нее без ума, даже сохли, пожалуй, но при этом вообще о девочках говорили небрежно и свысока, мол, да, есть, конечно, такие в природе, существуют, даже бывают ничего себе внешне, но, в общем-то, все это так, ерунда, прожить без них вполне можно, невелика проблема.
Мы дружили всемером и забот не знали, часами торчали в игровых автоматах, на аттракционах, бегали в кино, — чего мы только не вытворяли. Нинуля была человеком риска; да, именно, и гораздо больше других, может быть, разве что чуть поменьше, чем я, но здесь за мной, скажу, не хвастаясь, вообще не так-то просто угнаться.
Однажды Нинуля, когда уже прожила в нашем доме пару недель и до конца «адаптировалась» (мама Рита), спросила у меня (это уже другая тема, с рискованностью и риском не связанная), нравится ли мне Регина, или Региша, как звали ее все во дворе и, скорее всего, дома тоже.
Я задумался, а Нинуля терпеливо ждала. Ей было интересно узнать мой ответ, я чувствовал, и вовсе не потому, что если мне Региша, скажем, очень нравится, то тогда она, Нинуля
