так мало, как нам кажется. Вполне возможно, что они понимают, как их воспринимает человек, по крайней мере, на уровне чувств. А может им самим человек кажется исключительно уродливым жутким существом. Вдобавок огромным. У них есть все основания прятаться.
Да, но какое отношение это имеет к Борису, и почему маму это так беспокоит?
Они дошли до университетской библиотеки.
Библиотека выглядела слегка ужасно. Штукатурка потрескалась, балюстрада и ступеньки раскрошились, из них торчала вышедшая наружу железная арматура. Как после землетрясения. Никого это особенно не смущало, студенты и преподаватели спокойно поднимались и спускались по ступенькам, курили на площадке, щурились от яркого солнца, оживленно что-то говорили, смеялись или внимательно кивали в ответ.
В двухтысячном году в Ростове-на-Дону люди привыкли к виду разрушения, оно воспринималось как норма. Все это требовало ремонта еще до того, как началось «землетрясение». А оно началось в конце восьмидесятых, и, хотя земля в прямом смысле слова не тряслась, разрушения от этого меньше не стали.
Мальчику тогда было около восьми.
Раньше за зданием библиотеки был маленький скверик. Очень уютный именно потому, что отгорожен почти со всех сторон.
Там стояла прохлада в тени больших деревьев и заброшенный фонтан порос мхом. Потом на месте этого скверика построили большой жилой дом. И правильно, наверное, хотя скверика и жаль.
Правильно, потому что в девяностые годы минувшего только что двадцатого века именно закрытость скверика от улицы, делавшая его раньше таким уютным, создала бы там зону страха. Там бы убивали, насиловали, торговали наркотиками и так далее. Там и проституцией можно было бы заниматься, если кирпичом разбить фонарь.
Но часть скверика со стороны улицы сохранилась. Мама присела на лавочку, достала сигареты. Борис взял себе, они закурили.
— Я все думаю, — сказала мама, — ты утром вроде бы перепутал часовую и минутную стрелку. Можешь мне подробней рассказать?
— Ну… мне показалось, что я встал около четырех, — начал рассказывать Борис, — а когда ты встала, была половина восьмого. Не мог же я три с половиной часа поливать цветы.
— Ну, может, ты мечтал, — предположила мама, — в твоей голове проносились образы, ты погрузился в транс с лейкой в руках.
— Не погружался я ни в какой транс, — засмеялся Борис, — я полил цветы, потом рассматривал летучую мышь, потом пришла ты. На три с половиной часа это не тянет никак.
Мама молчала. Все-таки что-то ее тревожило, так Борису казалось. Потом она сказала:
— Ну хорошо… Пусть ты поливал цветы и рассматривал летучую мышь целых двадцать минут. Я пришла на балкон в семь тридцать. Значит, ты пришел туда в семь десять. Если ты перепутал стрелки, тебе должно было показаться, что часы показывают без двадцати три. Это никак не могло тобой восприниматься как «около четырех».
— Ну а если часы показывали семь часов восемнадцать минут, например? — предположил Борис, глядя на свои наручные часы.
— Тогда, — сказала мама, — ты бы, скорее, это воспринял как «около половины четвертого». А если бы ты смотрел на часы ровно в семь двадцать, то минутная стрелка уперлась бы в четыре, но часовая была бы еще довольно далеко от двенадцати. Это бы тоже не выглядело как около четырех. А на какие часы ты смотрел?
— Те, что на кухне, — Борис тоже понял уже, что его предположение не может быть объяснением.
— На них изображена гроздь винограда, — продолжала мама. — Довольно темная. Часовая стрелка состоит из двух кругов, идиотский ажурный узор. На фоне винограда она почти не видна. Я давно мечтаю выкинуть эти часы к чертовой матери. Меня останавливает только, что их Кате подарил ее поклонник Леонид, которого я не перевариваю. И это будет выглядеть как демонстрация. Но перепутать на них стрелки ты никак не мог. Минутная стрелка там длинная. Только немного кривая, но никаких узоров.
— Ну не мог же я три с половиной часа рассматривать летучую мышь, — возразил Борис.
— Это меня и беспокоит, — сказала мама. — А вдруг мог?
А вдруг мог? Три с половиной часа!
— А она все это время рассматривала меня?
— Да, именно так, — сказала мама. — Вы больше трех часов смотрели друг другу в глаза. И оба были в трансе. Ну ты — это еще понятно. Люди сравнительно легко входят в транс. Но она, верней, он. За ним шестьдесят миллионов лет эволюции. Шестьдесят миллионов лет он учился быть собой. Оттачивал навыки, необходимые для жизненного цикла. Избавлялся от тех, которые перестали быть необходимы. Он летает лучше птиц, каждое его движение точно рассчитано на поставленную цель. Этой цели он достигает всегда, с первого раза, с минимумом усилий и риска. Его маленькое тело верно служит ему около сорока лет. Если его время пересчитать на наше, это лет примерно двести.
— Но, мама, — не выдержал Борис, — если его сорок лет — это наши сконцентрированные двести, то наши три часа — это его сколько часов? Десять?
— Да, — отозвалась мама, — может мы упрощаем, наверное, они переживают время иначе, мы ведь очень мало знаем об этом. Но ты прав. Примерно десять часов их времени он рассматривал тебя. Ты был ему очень интересен, раз он не соскучился за десять часов.
Прилетела стрекоза. Она повисла перед Борисом, и почти сразу полетела дальше. Никакой заинтересованности Борисом не проявила. В транс не впала.
Мама молчала.
Борис не понимал, чем она так обеспокоена.
Ну странно, конечно, три с половиной часа — это очень долго. Но в конце концов, чем ему может угрожать, что летучие мыши при нем впадают в транс?
— Мама, — сказал Борис, — я — царь летучих мышей, и у меня самая красивая мама на свете.
— По поводу летучих мышей… постарайся не злоупотреблять своим положением царя. Я тебе серьезно говорю.
Мама не улыбалась.
Глава 4
Из записок журналиста Григория Палия I
Прошло пять лет с того дня, когда Сильва не пришла домой. Сегодня ровно пять лет. Я не знаю, что случилось, судя по тому, что вокруг происходит, случиться могло все, что угодно.
Старый советский закон умер, нового пока что нет. Закон умер, люди посходили с ума от концентрации абсурда. Новая знать жарит шашлыки, город разрушается, водку продают в газетных киосках, даже в обувных магазинах — везде. Она постоянно должна быть под рукой, надо забыться, иначе это все невозможно вытерпеть. Без закона и почти без средств к существованию горожане быстро превращаются в каких-то папуасов. Когда-нибудь придет правитель и даст новый закон. А пока правитель тоже бухает, пьяным голосом ревет: мы победили тоталитарный режим!
