Робин
Время второго завтрака еще не наступило, но Робин уже ощущал усталость и раздражение конца рабочего дня и был вне себя. Он шел от станции метро «Деловой центр» к офису крупным военным шагом, широко размахивая правой рукой и сжимая черную папку в левой. Деловых встреч сегодня не намечалось, впрочем, как и в любой другой день.
В половине одиннадцатого он обычно съедал сэндвич с беконом, запивая «Серым графом»[2] с молоком, и приходил в приятное расположение духа. Но сегодня все шло наперекосяк с пяти утра. Во-первых, пришлось подняться до зари. Затем — включить компьютер, проверить расписание самолетов: вдруг задержится рейс, зачем тогда в аэропорт рано тащиться? Да еще требовалось выяснить, как добраться от Строгино до Шереметьево. Найти безопасный и недорогой маршрут было проблематично, хоть Робин и знал две самые нужные фразы: «С-пасьиба» и «Сколька деньег?»
Такси отпадало. Даже москвичи не доверяли таксистам в своем городе, что уж говорить о заезжем англичанине Робине: обдурят мошенники, как липку обдерут! Тем более в такое неподходящее время суток — только его жена могла столь легкомысленно выбрать самый идиотский рейс.
А ведь порывалась вместе с ним лететь еще в октябре, потому что ее брат тут, видите ли, слег в больницу. Робин едва ее отговорил: сам-то он в командировку ехал, ну а ей разве что отпуск брать внеочередной — не оплатили бы. И хоть послушалась она его, осталась в Англии — названивала каждый день потом. В больнице с ней по телефону, похоже, не говорил никто; а он-то, Робин, — справочное бюро для больных, что ли? Своих забот хватает. И без того пришлось потратить время, чтобы «ту самую» родственницу найти — то ли была брату бывшей благоверной, то ли вообще седьмой водой на киселе.
«Та родственница», к счастью, умела изъясняться по-английски. Не так чтобы уж слишком хорошо — с акцентом, ну да что с них возьмешь тут, Москва — ведь это даже не Мумбаи. Она и сообщила Робину, что брат тяжел, на ладан дышит, но из больницы выписали домой. Жена едва узнала, чуть не рехнулась: «Завтра вылетаю!» — заорала в телефон.
И вроде снова убедил, что вылетать не стоит: срок паспорта ее почти истек, да ведь могла и просто не успеть — брату остались считанные дни, хотя об этом тактичный Робин ей не говорил. Ну какой был смысл приезжать? Брата, если что, похоронить и без нее смогут, конечно. Вон мать свою летала ж хоронить — и что? Только довела себя потом почти до анорексии. Именно что вроде убедил… Если б не та взбалмошная родственница (чтоб ей неладно было!), которая, выходит, уломала ее в Москву лететь, все было бы хорошо! Жена сидела бы в Англии, а Робин в это время ел бы сэндвич, запивая чаем «Серый граф». Какие бестолковые создания женщины, здравого смысла нет у них в мозгах.
Ладно, черт с ней, как-никак не виделись шесть недель, наверняка соскучилась по мужу. Да и ему уж надоел полухолостяцкий стиль. К офисной группе, что в конце недели сбегала раньше времени в пивбар, Робин не примыкал, друзей в Москве у него не было. Администраторши, девушки молодые, за которыми вечно тащился целый хвост его коллег-мужчин, Робина лишь раздражали. «Смазливы, как амазонки, тупы как пробки. А сколько косметики на них — это ведь ужас! Тут в накладных ресницах запутаешься, да еще небось губы накрасят, а задницу не подти...» — Робин старательно пресекал такие мысли, точь-в-точь как у отца, отставного майора королевской гвардии, который всю свою жизнь презирал женщин с яркой помадой.
В шесть утра заспанный голос англоговорящей секретарши ответил на его звонок и сообщил о недорогих автобусах в аэропорт. Когда он прибыл в терминал, волнение его все же охватило, правда, не больше чем на пять минут: едва жену увидел, радость словно ветром сдуло. Она, похоже, провела без сна ночь, выглядела жутко, страшней вампира, который не спал целый день: лицо под цвет плаща — зеленое, пунцовые, воспаленные веки, под глазами синие круги... Какая уж тут радость, Робин даже не нашел, что ей сказать. Молча подхватил багаж, чмокнул в щеку и зашагал к автобусу, словно король впереди консорта.
Она тоже молчала. Шагала за ним быстро и покорно. Так всю дорогу от аэропорта до съемной квартиры в Строгино и не перекинулись ни словом.
— Чаю хочешь? — нарушил наконец молчание Робин, когда медленным и неосмысленным движением, словно зомби, жена повесила на крючок зеленый плащ. «Тоже мне, москвичка! — усмехнулся он про себя. — На дворе декабрь, а она приперлась в плаще и легоньких ботинках».
— Нет.
Она поежилась, села на табурет, обхватила себя руками, скулы сжала так, что виски стали пульсировать ожесточенно, и начала раскачиваться вперед-назад, словно китайский болванчик.
— Позвони брату и скажи, что ты приехала.
Из-под воспаленных век метнулся беглый взгляд:
— Так он... жив?..
— Что за глупый вопрос? Ты думаешь, я не сказал бы тебе, если б он уже умер?
Жена вскочила с табурета, схватила плащ и как ошпаренная выбежала из квартиры. Еле догнал ее на перекрестке, пока она такси ловила.
— Хоть бы чаю попила, зачем так спешить?
Даже не ответила. Через час схватила брата своего в охапку, бледного и тощего, как рельс, подбородком тыкалась в его плечо, старалась не разжимать объятий, пока глаза не высохнут от слез, чтобы он не видел. Брат, словно отражение в зеркале, точно так же тыкался в ее плечо. «Это ж надо, как похожи! — не впервые удивился Робин, наблюдая за сценой встречи из дверного проема. — Вот посидит она еще месяц-другой на своей диете — будет вообще не различить. Только у нее глаза карие, а у него голубые вроде».
— Ну что, пошли? — спросил Робин, когда приветствия были окончены и оба — жена и ее брат — тихо сидели рядом и она то и дело поправляла подушки за его спиной. — Мне вообще-то еще в офис надо успеть.
— Робин, миленький... Я никуда не пойду, извини. Ты надувной матрас купи мне, пожалуйста[3].
— Зачем тебе матрас надувной понадобился? У нас в квартире вполне приличная кровать, двуспальная, с матрасом.
— Я буду ночевать здесь, а других спальных мест у Олежки нету, как видишь. Ты принеси мои вещи сюда, ага? И матрас.
— Ты москвичка, тебе лучше знать, где в этом городе продаются надувные матрасы! — сказал как отрезал Робин и, уходя, громко и злобно хлопнул дверью.
«Ослушалась, когда сказал ей, что лучше не прилетать в Москву, накличет неприятностей на свою голову, еще с работы выгонят. Паспорт почти просрочен у нее, обратно в Англию не выпустят отсюда. Приехала зимой в плаще! Выбрала самый дурацкий рейс, специально, что ли, чтобы я меньше спал? Не виделась со мной шесть недель, но даже словом не обмолвилась, чай не стала пить, сразу помчалась к брату и хочет там спать на полу рядом с постелью больного. Дура!» Робин размашисто толкнул тяжелую дверь офиса.
Олежка
На улице наблюдались холод, ветер и неправильный гололед — по нему нельзя было с удовольствием скользить, как на коньках, кривые лепешки льда перемежались шершавыми пятнами недавно положенного асфальта, заскользи только, сразу шмякнешься. Независимо от возраста все шли, как старики: мелкими шажками, осторожно переставляя ноги.
Олежка наблюдал за смешными фигурками пешеходов из окна своей квартиры на пятом этаже. Кровать он давно, когда еще были силы, передвинул к окну поближе, а смотреть на пешеходов ему казалось намного интереснее, чем сериалы или новости по телевизору.
Сестра все никак не могла завершить составление списка покупок, первым пунктом которого числился надувной матрас. Она беспрерывно бегала между кухней и комнатой: то переставляла на ходу какие-то предметы, то хлопала дверцей холодильника (и он весело отзывался ей ритмичным подрагиванием), то проносилась стрелой по прихожей — и пространство маленькой квартиры словно расширялось специально для ее передвижений. Олежка с упоением вдыхал аромат ее духов, который парил за ней легким шлейфом. Красные ботинки не касались рассохшихся досок пола, над которым она двигалась по воздуху на высоте трех или четырех сантиметров и, кажется, сама не замечала этого. Кто-нибудь посторонний мог бы подумать, что она танцует.
— Клевые у тебя ботиночки, и цвет подходящий! — сказал Олежка, когда сестра в очередной раз впорхнула в его комнату.
— Ага, мне тоже нравятся. Вот приедешь снова ко мне в Англию, и тебе купим такие же. А пока что нам еще нужно в московских магазинах? — она протянула ему список.
— Бусы на елку. Чтобы нам весело-весело встретить Новый год. Да, и еще баллончик с блестками.
— Какими блестками?
— Серебряными. Твой любимый племянничек хочет тут стены обрызгать. Так, говорит, будет красивее. Он ведь небось примчится сразу же, как только узнает, что ты здесь.
Олежка представил, как втроем они встанут в хоровод в посеребренной комнате, и себя в красных ботинках, которые будут носить его по воздуху, не задевая пола, как девочку в какой-то сказке. Он удовлетворенно хмыкнул. Его сестра сама летать умела, в любой обуви. Если не считать той пары весьма разумных туфель — черных с пряжкой, какие обычно носят деловые женщины. В тех туфлях она не воспарила ни разу, ни на сантиметр — твердо шагала по асфальту домой от станции, где он встречал ее по вечерам, когда гостил в Англии. Костюмчики тоже носила под стать: прямые юбки, двубортные пиджаки, воротнички блузок накрахмаленно шелестели, едва она поворачивала шею. «Положение к белому воротничку обязывает!» — говорила она Олежке, то ли оправдываясь, то ли шутя.
