Несмотря на это, мне не хотелось думать о ней. Была в этом от сосредоточенности пилота, выжидающего мгновение, когда одна из звезд начинает превращаться в Солнце. Была уверенность, что ничего между нами не изменилось и что через сколько-то там секунд после посадки она приветствует меня той самой из своих улыбок, от которой человек останавливается как вкопанный и лихорадочно соображает, что же он такое ей только что сделал.
И еще кое-что было. Эти девять лет. Ее девять лет, которые для меня, втиснутого в узенькое ложе гибернатора, сжались до неполных двенадцати месяцев. Я знал, что услышу от нее, и знал еще лучше, чего она никогда не скажет и не позволит, чтобы я об этом заговорил, подсознательно при этом ожидая подозрения женских своих предчувствий.
* * *
Она стояла именно на том самом месте, где я оставил ее, отлетая на базу, непосредственно перед стартом. Словно она даже не тронулась с места за эти девять лет и улыбаться не переставала ни на мгновение.
Она была совершенно одна в огромном холле центрального орбитального порта, из которого за время нашего отсутствия убрали все несущие конструкции и стены. Сохранилась одна лишь плоскость крыши, словно специально для того, чтобы защитить людей от лучей стоящего в зените солнца.
Она не шевельнулась, когда мы шли в ее сторону, при чем эти трое несколько отстали, словно у них неожиданно заболели ноги, либо же они обнаружили, что отыскалось нечто очень важное для немедленного обсуждения.
Она осталась такой же молчаливой и трогательной, когда я остановился перед ней, когда поцеловал ее в губы. Я хотел обнять ее, но этого она не позволила. Ощупала глазами мои волосы, потом перевела взгляд на лоб, внимательно исследуя каждую морщинку. На это ушло не меньше минуты, а потом я услышал ее смех. Она отступила на шаг и положила руки на мои плечи. Подняла голову. Я заглянул в ее слегка прищуренные, поблескивающие глаза.
Она сказала:
— Какой же ты молодой.
Из-за спины послышался вздох. Онеска. Не знаю, то ли он непроизвольно дал выход своему нетерпению, то ли слова Авии тронули в нем какую-то молчащую дотоле струну.
Я коснулся пальцами ее рук и снял их со своих плеч. Шагнул вперед, заставляя ее идти следом.
Опасения, или же скорее настороженность, с которой я думал о возвращении, оказались беспредметными. Все выглядело иначе. Почему этот холл словно бы очищен от людей? Почему она пришла одна? Где мои родители, родные? Ничего скверного не произошло. Тарроусен сказал об этом достаточно ясно, да и достаточно посмотреть на Авию. Так в чем же дело, черт побери?
Когда я улетал, она была на год меня моложе. Теперь ситуация изменилась в обратную сторону. Теперь моложе стал я. Двенадцать месяцев на планетах Проксимы. Восемь лет гибернации, то есть примерно год, если за точку отсчета взять процессы, происходящие в организме человека, преодолевающего пустоту. Рассчет более, чем простой. Правда, не имеющий значения.
Она снова засмеялась. Освободила пальцы моих рук и обернулась.
— Быстренько улаживай свои дела. Дома тебя не могут дождаться…
Я выпрямился. Трудно понять, для чего она это говорит. Она так же хорошо, как и я, знает, куда я теперь пойду. Верификация информационных сообщений — так это именовалось в реестре Центра. Потом «медицина». В сумме, несколько, если не несколько десятков часов.
— Не ждите к обеду, — проворчал я, потом кивнул головой Алебу и бросил:
— Идем.
Ал коротко поздоровался с Авией и, не останавливаясь, направился к выходу. В пустом холле наши шаги пробуждали эхо, отзвук их позволял забыть, что это на самом деле Земля.
Только с расстояния в несколько метров от края конструкции порта я заметил расположенные вдоль светло-голубой ограниченной полосы красные головки эмиторов. «Усовершенствовали теорию поля…» прозвучали в ушах слова Онески. Вот и пример этого усовершенствования. О новой формуле теории я, разумеется, не знал ничего, но и то, что увидел здесь, говорило немало. Идеально прозрачного материала просто не существовало. Стен не было. Плоскость крыши была заключена в пределах силового поля, стимулированными в фундамент генераторами. Беря вопрос в общем, я мог бы догадаться, в чем тут дело. Еще на курсах я познакомился с рядом теорий, предлагающих заметить разнообразнейшие конструкции и элементы «силовым» строительным материалом. И сам являлся свидетелем двух-трех успешно закончившихся испытаний. Однако, попытки эти так и не вышли из стадии эксперимента. Точнее, так обстояло дело ко времени нашего старта.
Новый вариант использования теории поля, о котором говорил профессор, должен был явиться подлинной инженерно-математической революцией, поскольку за несколько лет они не только справиться с проблемой ограничения зоны действия стимуляторов, модулящией и взаимопроникновением плоскостей, но и перейти к стадии повсеместного использования.
Я подумал, что человек не может войти дважды в одну и ту же реку, перешагнул низкий, широкий порог в месте, обозначенном полосами оранжевого света, и оказался на площади.
И замер как от удара. Первым моим побуждением было убежать, спрятаться в тишине порта от парализующего, раздирающего нервные волокна шума. Я невольно поднял руки и прижал ладони к ушам. Потребовалась добрая минута, чтобы хоть немного прийти в себя.
В городе было не шумнее, чем девять лет назад. В лучшем случае, самую малость. Но акустический фон является важным элементом процессов адаптации. Человек имеет право отвыкнуть. Это дело инстинкта самосохранения. Не говоря уже о естественном союзе с тишиной любого живого организма.
Так, по крайней мере, я тогда думал.
Я почувствовал чью-то руку на плече. Повернулся. Увидел уставившемся на меня, прищуренные глаза Онески и его шевелящиеся губы. Оторвал руки от головы — лицо мое при этом скривилось гримасой боли — и услышал последние слова:
— … любое жужжание мухи в соседнем квартале…
Я чувствовал, что должен спросить, как там обстоит дело с этими мухами, но перекричать город в этот момент было выше моих сил.
Впрочем, Онеска не ожидал ответа. Кивнул Тарроусену и быстрым шагом направился в сторону стоянки. Алеб пошел за ними. Я взглянул на Авию и, все еще ошеломленный звуками, последовал за ними, стараясь, чтобы не особенно отстать, словно турист-иностранец, который боится потерять связь с проводником.
В открытом павильоне, принадлежащем Центру, я увидел нечто вроде плоской лодки с низкими бортами, с шестью креслами, расположенными в три ряда. Не показывая удивления, я обогнал Онеску и прочих, поднял ногу и пригнул, намереваясь одним движением оказаться в кресле. Услышал приглушенный смех Авии, ударился плечом о невидимую, закругленную стену, соскользнул по ней, напрасно выискивая опору растопыренными пальцами, и с позором уселся на землю. Тотчас же поднялся и безо всяких улыбок пнул носком ботинка якобы несуществующий корпус аппарата, в нескольких сантиметрах над округлым краем борта. И попал в воздух. Нога моя проникла внутрь. Я потерял равновесие и шлепнулся бы во второй раз, если бы меня не поддержала рука Авии.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
