— Сережа, знаешь, — говорю я ему, — а я ведь люблю тебя.
— По-моему, это вся подстанция знает, — вздыхает он, гладя меня. — Потому что я тебя тоже люблю.
— А почему молчал? — я приподнимаюсь на локте, заглядывая ему в глаза.
— Да все думал, — отвечает он, мягко обнимая меня. — Что, если я ошибаюсь? Тогда прежней дружбы не будет и я тебя потеряю…
— Ты как маленький… — шепчу я, но Сережа целует меня, и все исчезает в теплом мареве.
Я чувствую себя счастливой, в тепле, а еще он как-то очень быстро доводит меня до самого пика, так, что я теряю все мысли сразу. Меня не волнует ни который час, ни что происходит вокруг — сейчас у нас есть только мы, решившие признаться друг другу и обретшие себя. Как я могла раньше жить без него, ну как? Ведь он предугадывает мои желания, будто чувствуя меня. И мне кажется, я тоже чувствую его, но разве так бывает?
— Кстати, да, — произносит Сережа, стоит нам оторваться друг от друга. — Выходи за меня замуж.
Разве я могу не согласиться, ответить как-то иначе?
Сергей Викторович
Протянутому мне удостоверению я удивился. Не положено же, но тащ генерал ничего просто так не делает, поэтому ГРУшное удостоверение я взял, конечно. Хотя так не делается, хотя откуда я знаю, как именно делается в родной конторе, сколько ж лет уже не служу. Но командир сказал «пригодится», значит, пригодится, учитывая вежливость отдельных представителей закона.
С Варей моей как-то совсем неожиданно получилось. Я ей от чистого сердца предложил с нами, и вот едем мы в автобусе, тетя Зина ее сразу под крыло взяла. Сидит моя Варенька и едва слезы сдерживает, сирота она, как и я. Только мне немного проще было, а ее жизнь била так, что сейчас растопырило просто от обращения «дочка». Ну и логично, что в результате мы в койке оказываемся.
Только с Варей как-то все иначе происходит. Может, я от женского пола за десять лет отвык, но как-то нежнее у нас все происходит, да и ведем мы себя как молодожены — целуемся, обнимаемся. Расслабилась моя хорошая, нет уже в ней этой зажатости, что очень хорошо заметно всей подстанции. Ребята подходят, поздравляют, Варенька краснеет, как девчонка, счастье просто.
— Я за вас так рада! Поздравляю-поздравляю-поздравляю! — радостно взвизгивает Наташка, и кажется мне, что именно эта искренняя, сияющая радость совсем еще девчонки окончательно убеждает мою Варю, что она все делает правильно.
А мы ездим, днем и ночью спасаем, успокаиваем, пугаем. Заявление мы подали, свадьбу вот планируем, жизнь нашу дальнейшую. Варенька не хочет от себя никуда переезжать, значит, мою двушку будем сдавать, всяко с деньгами попроще будет. А летом я любимую в Испанию увезу, пусть поплещется в море, почувствует себя молодой. Родная моя…
— Ребята, тридцать третья! — врывается сквозь хрипы эфира голос диспетчера. — Школа номер… Адрес… остановка сердца у ребенка одиннадцати лет.
— Твою мать! — вырывается у меня.
Дорога каждая секунда, ведь, может быть, мы уже опоздали. Но я рву поперек проспекта, едва не задавив придурка, желающего убить ребенка. Какая-то делегация, ради которой этот проспект перекрыли, резко тормозит, пропуская отчаянно воющую скорую. Я лечу вперед, понимая теперь, зачем мне удостоверение дали. Впрочем, все потом, сейчас — ребенок.
Машина останавливается, и начинается работа. Просто с ходу, с колес приступаем к работе по спасению детской жизни. Сердце у пацана не остановилось, но хорошего мало, поэтому подключаюсь и я, благо опыта именно таких ситуаций, когда на грани, у меня больше.
— Дышит, — спокойно отмечает Варенька, и тут подает голос Наташка.
— Варвара Никитична, — обращается она, кажется, к нам обоим, — у него судороги… А не должны же быть…
— Деф! — командую я, сразу же сообразив, что мы наблюдаем.
Разряд, и моментальная стабилизация. Эту сказку я знаю, Варя тоже знает на самом деле, поэтому мы грузим ребенка и летим в ближайшую, чтобы передать кардиологам вместе с объяснением, что это было. Коллегам не позавидуешь: такие состояния диагностируются очень непросто и лечить их то еще удовольствие, но я верю — вытянут. И Варя верит, вон как улыбается. Значит, хорошо поработали, домой вот едем. А тут как раз сильно обиженный нами права качать сейчас будет. Ну-ну. Я вытягиваю из кармана удостоверение…
— Видишь, что здесь написано? — показываю ему документ в раскрытом виде. — Видишь, — продолжаю я, глядя в побледневшее лицо офицера полиции. — Тебе, сопля, наплевать, что где-то умирал ребенок, на люстру мою наплевать, да? Ты хорошо подумал, прежде чем меня остановить?
— Из-звините, — лепечет полицейский, совершенно не ожидавший, что на простой скорой шофером ездит офицер военной разведки. У парня сейчас мозг закипит от попытки сообразить, кого он остановил и что с ним за это теперь сделают.
Получается как в старом советском анекдоте. А ведь заяви я, что выполняю задачу, и звезды с погон у него сами отстрелятся просто от страха. Не люблю я таких, но и ощущение собственной власти, как ни странно, тоже не люблю.
— Что там, Сережа? — интересуется засыпающая Варя.
— Дядя ошибся и больше не будет, — с улыбкой отвечаю я, на что Варенька моя хихикает.
Так мы и ездим, день за днем. Вот уже и свадьба наша скоро, когда Наташку сваливает грипп. Не положено, конечно, только вдвоем работать, поэтому нас оставляют в резерве. Так мы в резерве всю ночь и стоим, только под самое утро звучит сигнал: «Мальчик, пятнадцать лет, симптомы отравления, не дышит». Это «не дышит» что угодно означать может, поэтому я срываюсь с места. Проблема еще и в том, что адрес в селе за городом, а на часах у нас самое собачье время — четыре утра.
Но вариантов нет, надо ехать, это и Варя понимает, а наша машина уже в пути. Я уговариваю Вареньку поспать полчасика, пока доедем, она, естественно, ни в какую. Ну и пропускаю за уговорами сюрприз. Хотя кто на трассе наверх-то смотрит?
Страшный удар, хруст, мимолетная боль. И вот мы стоим на лесной поляне, будто на островке посреди затянутого туманом леса. При этом освещение такое — сумеречное. Я несколько удивлен: только что же за рулем
