ее обнаружили около шкафа с игрушками. Вокруг нее лежали синяя бархатная лягушка, пушистый кролик, пара любимых танцующих кукол и несколько книжек с картинками. Девочка взволнованно заявила, что собирает игрушки для малышки.
Такое поклонение нельзя объяснить только реакцией на суматоху по поводу рождения Маргарет. На церемонии крещения 30 октября девочку одели в то же самое кружевное платьице, которое было на Елизавете четырьмя годами ранее. Глядя на сестру с обожанием, Елизавета прошептала: «Я буду звать ее Бутончик. Понимаете, она ведь еще не стала розой»19. В этих словах заключался больший смысл, чем тот, что вкладывала в него Елизавета. Маргарет Роуз всегда оставалась бутоном неосуществленных возможностей, скованным условностями и жаждущим распуститься. Маргарет, Елизавету и их мать называли «Три белые йоркские розы»20, но на самом деле только Елизавета родилась королевской «розой» – ей одной было суждено стать королевой.
Рождение второй дочери привлекло еще большее внимание к Елизавете как к вероятной наследнице трона. Ее восковая фигура верхом на пони появилась в галерее мадам Тюссо. Шоколадные наборы, столовая посуда, чайные полотенца и больницы назывались ее именем. Ее лицо украшало шестицентовую марку Ньюфаундленда. Популярная «Детская сюита» композитора Эдуарда Элгара прославляла ее вместе с сестрой и матерью. Австралийское правительство назвало часть Антарктики «Земля принцессы Елизаветы». Обожающий ее отец сравнивал девочку со знаменитой королевой Викторией. «С первых своих слов, – говорил он писателю Осберту Ситуэллу, – проявила такой характер, что невольно задаешься вопросом: не повторится ли история»21. Маргарет была еще слишком мала, чтобы правильно произносить имя Елизавета, и называла старшую сестру просто «Лилибет».
Всего через несколько лет, в 1933 году, Лилибет уверенно сказала младшей сестре: «Мне три, а тебе четыре». Растерявшись, Маргарет возразила: «А вот и нет, мне три, а тебе семь». Малышка понятия не имела, что Елизавета имела в виду ступеньки, отделявшие их от престола. В семь лет она уже думала о нем, в отличие от дяди и даже от собственного отца. Она торжественно заявила своей шотландской гувернантке Мэрион «Кроуфи» Кроуфорд: «Если я стану королевой, я издам указ, запрещающий верховую езду по воскресеньям. Лошади тоже должны отдыхать»22.
В то время как Елизавета обдумывала будущие указы, в народе ходили слухи, что Маргарет родилась глухонемой, ведь прилюдно ее не показывали. Это так бесило короля Георга, что когда однажды королевская семья стояла на балконе Букингемского дворца по случаю королевской свадьбы, он подхватил маленькую Маргарет с пола и поставил ее на балконную балюстраду. Много позже Маргарет, боявшаяся высоты, призналась своему другу Кристоферу Уорику, что этот случай вызвал у нее ужас. Однако поступок короля сразу пресек слухи.
В семье понимали, что Маргарет красива, забавна и своевольна. Ее мать с гордостью делилась с Космо Лэнгом: «У нее огромные голубые глаза и железная воля – это все, что нужно леди! Если ей удастся скрыть свой характер и просто пошире раскрывать глаза – все будет в полном порядке»23.
С самого начала стало ясно, что Маргарет была любимицей папочки, несмотря на менее примерное, чем у сестры, поведение. Она часто сбегала после обеда в детской вниз, просовывала свое маленькое пухлое личико в дверь столовой и забиралась к отцу на колени, выпрашивая глоток содовой или ложку сахара24. Ее гувернантка Кроуфи вспоминала: «Она была очень игрива. Дружелюбная и открытая, она любила, когда ее обнимали и играли с ней»25. Малютка рано научилась играть на чувствах родителей. В четыре года она подходила к матери, смотрела на нее с обожанием, целовала и говорила: «Мамочка, дорогая, я, право, думаю, что люблю папу больше, чем тебя»26.
Елизавета взяла за привычку приглядывать за своей жизнерадостной сестренкой. Она считала своим долгом ограждать Маргарет от внешнего мира. Однажды, когда к ним пришел священник с некрасиво торчащими изо рта зубами и спросил Елизавету, может ли он повидать Маргарет, старшая сестра ответила: «Нет, боюсь, ваши зубы напугают ее»27.
В раннем детстве сестры беззаботно и уединенно жили на Пикадилли – в пятиэтажном каменном доме № 145, известном как «дворец с номером, но без названия»28. Отец хотел, чтобы дети росли в атмосфере безмятежности и любви, совершенно не похожей на суровый порядок, царивший в доме его солдафона-отца. Берти заставляли носить причиняющие сильную боль фиксаторы для коррекции коленных суставов. Чтобы мальчика-левшу приучить писать правой рукой, его били. Возможно, именно из-за жестокой системы воспитания в восемь лет он стал сильно заикаться. Теперь, когда он обрел покой и комфорт в семейной жизни с Елизаветой Боуз-Лайон, дочерью графа Стратморского и Кингхорнского, Берти стремился создать сердечную домашнюю атмосферу для своих дочерей и растить их без ограничений. В народе считали Йорков образцом идеальной семьи: «Опрятный, спокойный, трудолюбивый муж, обожаемая жена с обаятельной улыбкой на устах и две хорошо воспитанные маленькие девочки в носочках… ну просто персонажи с рекламного плаката напитка «Овалтин»29.
Жена Берти, Елизавета, была для него превосходным партнером в создании образа идеальной семьи. Ее любили за обаяние и женственность. Увидев герцогиню в театральной королевской ложе, писательница Вирджиния Вулф описала ее как «скромную, мило щебечущую круглолицую молодую женщину в розовом платье. На ее запястьях и плече сверкали бриллианты»30. Но за этим безупречным фасадом скрывался сильный и непреклонный характер. Елизавета горячо пеклась о своей семье и жила по жестким законам христианской морали. Прислуга знала, что ее решения не подлежат пересмотру, но ее благосклонность прочна. Ей приходилось проявлять изрядное терпение и хладнокровие во время частых перепадов настроения своего супруга и его внезапных приступов гнева, известных как «зубовный скрежет». Некоторые считали такие приступы формой эпилепсии.
Удивительно, но в доме на Пикадилли, где проживали члены королевской семьи, не держали специальной охраны. Можно было запросто пройти по вымощенной камнем дорожке и позвонить в один из дверных колокольчиков: первый был с надписью «Для посетителей», второй – «Домашние». Открыв гостю дверь, дворецкий вел его по мягкому коричневому ковру в просторную, наполненную воздухом утреннюю гостиную. Ее окна выходили в зеленый сад, где принцесса Елизавета каталась на трехколесном велосипеде. Неподалеку находился Гайд-парк, где выгуливали принадлежавших семье золотистых лабрадоров»31.
Сестер обучали в гостиной герцогини, примыкавшей к главной гостиной. Обстановку комнаты, служившей классной, составляли не только обитые ситцем диваны и персидский ковер, но также огромные географические карты и книги. Обучение девочек проходило под контролем их властной бабушки. Она брала у Кроуфи учебный план и требовала вносить
