– Я в армию пойду. Будь тогда моей невестой, – продолжал настаивать Панин. Он волновался и едва подбирал слова, чтобы не казаться смешным. Нина – мастерица посмеяться над неверным словом, неправильным ударением. Ей кажется это мелочью, а ему каждое ее слово то медом, то дегтем отдает. – Письма будешь писать, ответа ждать.
– Два года пролетят – не заметишь, – не отвечая прямо на поставленный вопрос, произнесла Нина. – Я могу писать, но обещать ничего не стану. Я не люблю обещать, не будучи уверенной, что выполню.
– Так много соблазнов вокруг, что говорить, – Панин повернулся и сделал несколько шагов в сторону одноклассников, обреченно добавив: – И я совсем не герой твоего романа.
– Володь! – Нина окликнула его и, виновато улыбаясь, приблизилась. Она положила руки ему на плечи, прямо глядя в глаза. – Я очень благодарна тебе за предложение, честное слово. Я никогда не забуду того, что с нами происходило все эти годы. Мне было интересно с тобой, спокойно.
– Что ты заладила «было, было», – резко убрав ее руки, сказал Панин. В его карих глазах мелькнула неприкрытая злость. – Я не профессорский сынок, а то бы ты по-другому разговаривала.
– Есть Илья Стоянов, но я не рядом с ним, – Нина удивленно пожала плечами. – Если ты такого мнения обо мне, зачем предлагать выходить замуж?
– Не знаю. Ничего не знаю, – Володька взъерошил черные кудри загорелыми пальцами. – Только без тебя мне никак. Хочешь верь, хочешь нет. Не уезжай!
– Ты как ребенок, Володька.
– Какой есть. Я к ребятам пойду, присоединяйся, – Панин направился к одноклассникам, ставшим в круг и поющим: «Мы все спешим за чудесами…»
Многоголосье сливалось в стройное пение, все старались, вкладывая в незамысловатые слова все свое романтическое настроение. На лицах преподавателей, державшихся чуть поодаль, застыло выражение умиротворенности. Им нравилась теплая атмосфера этого раннего утра, спокойная уверенность их уже бывших учеников, их выставляемое напоказ желание казаться взрослыми.
А Нина так и осталась на месте, тоскливо глядя на стоящих чуть поодаль одноклассников. Сейчас казалось невозможным, что они перестанут видеться каждый день. Пути их разойдутся, они повзрослеют, обзаведутся семьями, детьми и когда-нибудь соберутся, чтобы попытаться вернуть прошлое. Одних постигнет разочарование, другие останутся равнодушными, третьи впадут в ностальгическую эйфорию, пытаясь казаться увереннее и сильнее, чем на самом деле. Все это произойдет нескоро и, вероятнее всего, будет похоже на спектакль, где каждый отвел себе главную роль с монологом о прожитом…
Нина подошла к ребятам, когда они, допев антоновский шлягер, сделали передышку. Воспользовавшись этим, Орлова решила обратиться ко всем. Она сделала это не из желания выделиться, она следовала велению своей души.
– Ребята! – сказала Нина своим грудным голосом, сразу привлекая к себе всеобщее внимание. Ее глаза блестели. – Давайте поклянемся никогда не предавать друг друга! Пусть наши отношения будут наполнены таким же чистым, живительным светом, как лучи восходящего солнца. И чтобы через много-много лет мы могли прямо смотреть друг другу в глаза!
– Интересно, из какого это монолога? – прошептал на ухо стоящей рядом Лене Смирновой Илья, а вслух произнес: – Это здорово! Я «за». Соединим наши руки.
Стоянов протянул вперед руку, и через мгновение ее покрыли десятки ладоней. Охваченные пафосом этой минуты, выпускники ощущали необыкновенный эмоциональный подъем. Они искренне верили, что так и будет, ведь не зря они соединили руки в этом рукопожатии. Блеск в глазах, жар в сердцах, голова свободна от малейшего негатива – все это создавало вокруг собравшихся особую атмосферу.
– А теперь грянем дружное и раскатистое ура, – предложил Илья. Его влияние на одноклассников было бесспорным. Над холмами, озаренными оранжево-желтым светом, пронеслось звонкое, радостное ура.
Нина тоже взмахнула руками, отчего с плеч ее упал Володин пиджак. Не обращая на это внимания, она кричала, словно освобождаясь в эту минуту от всей нахлынувшей грусти и страха перед будущим. Она избавилась от этого так же легко, как забыла об упавшем на траву пиджаке. Он уже был не нужен, значит, автоматически стирался из памяти. Нина не заметила, как Панин оказался рядом, поднял его и, медленно отряхивая, пристально смотрел на Орлову. В этот момент для него было не важно, чистый ли у него пиджак. Володя не замечал, что он делает. Его движения казались со стороны бессмысленными. Главным для него было наблюдать за Ниной. И то, что он видел, его не радовало – она вычеркивала его из жизни, так же легко, как он стряхивал серую пыль со своего пиджака. За годы учебы Володя научился четко чувствовать настроение Нины. И на этот раз он тоже оказался прав.
– Что ты так смотришь? – запыхавшись, спросила она. Ее распущенные волосы шевелил утренний ветерок. Полупрозрачное платье цвета морской волны время от времени облегало фигуру, делая ее обладательницу очень соблазнительной. Все это должно было вызывать восхищение, но разочарование ясно было написано на лице Панина.
– Ты многого добьешься, Ниночка, – многозначительно произнес он. – Можешь не сомневаться.
– Поэтому у тебя такой вид, будто ты разбил свой любимый мотоцикл?
– Мотоцикл – это святое. Ты же знаешь, скорость – моя страсть. Скорость и ты.
– Не начинай сначала, прошу тебя, – поморщилась Нина, поведя плечами. И только сейчас она заметила, что пиджак в руках Панина. Он перехватил ее растерянный взгляд и улыбнулся. – Извини, Володь, я поддалась всеобщей эйфории. Я бы сама подняла его.
– Это такая мелочь, – улыбнулся Панин. Он слишком долго смотрел Нине в глаза, а она не отводила взгляда, решив, что выдержит его до конца. Она не чувствовала себя виноватой. – Хотя я вообще теперь не знаю, что для тебя важно.
– Ребята, пора в автобус! – голос преподавателя поставил точку в долгом прощании с детством. Без энтузиазма реагируя на услышанное, толпа постепенно разобралась на небольшие группы. Нестройными рядами они двинулись по направлению к автобусу. Еще через несколько минут холм опустел. Лишь ненадолго он превратился в культовое место, а теперь осталась только вытоптанная трава, щедро освещаемая солнечными лучами. Миг вечности, вечность мига…
Алевтина Михайловна стояла на перроне, едва сдерживая слезы. Нина просила ее не провожать, но мать не могла проститься со своей единственной дочкой, лишь поцеловав ее в прихожей и спокойно закрыв за нею дверь. Нет, материнское сердце разрывалось от предстоящей разлуки, и каждое мгновение, проведенное вместе, было важным, необходимым. Вглядываясь в напряженное лицо Нины, Алевтина Михайловна пыталась понять: что за сила такая гонит дочь из родного города? Ведь и здесь можно получить высшее образование. Разве плохо жить и работать в Саринске? Но Нина ничего не хотела слышать – она собиралась стать актрисой, а для этого нужно было уезжать за сотни километров из городка своего детства. Отговаривать ее было бессмысленно – девочка вбила себе в голову, что она станет второй Сарой Бернар. Алевтина Михайловна считала эту профессию самой неподходящей для нормальной жизни. Сколько раз она деликатно начинала издалека, подводя разговор к легкомысленности, неустроенности, вечному неудовлетворению, которые сопутствуют людям из этой среды. Одно слово «богема» вызывало панику в воображении женщины. Но именно эта мишура, кажется, больше всего и привлекала ее дочь.
