Читаем без скачивания Короткая победоносная война - Дэвид Вебер

Хонор повернула голову и посмотрела вниз, вниз, вниз — туда, откуда она начала свой подъем. Небольшое ярко-зеленое пятно резко выделялось посреди золотисто-красной и желтой, тронутой осенью травы, и сокращение мышц в левой глазнице перевело глаз в режим приближения — чему она научилась во время бесконечных месяцев лечения.

Мгновение легкой дезориентации, иллюзия движения в пространстве, несмотря на то что она сидела совершенно неподвижно, — и зеленое пятно увеличилось. Она замигала, поскольку до сих пор не привыкла к этому фокусу, и напомнила себе, что надо больше тренировать новый глаз. Но мысль эта была далекой и почти рассеянной, поскольку телескопическая система протеза навела резкость и стала видна сплошная зеленая листва под прозрачными крышами оранжерей, со всех сторон окружавших дом.

Крыша дома вздымалась крутым пиком: орбита Сфинкса находилась слишком далеко от «зоны комфорта», и только высокая концентрация углекислоты делала его пригодным для жизни. Холодный мир, с гигантскими ледниковыми шапками, годом продолжительностью в шестьдесят три земных месяца и долгими, томительными сменами сезонов. Даже здесь, на сорок пятой параллели, местные жители измеряли количество выпавшего снега в метрах, а дети, рожденные осенью — как и сама Хонор, — к приходу весны уже умели ходить.

Обитателей других планет, стоило им представить себе зиму на Сфинксе, бросало в дрожь. Под нажимом они признавали, конечно, что на Мантикоре-Б IV, известной как Грифон, климат еще более жуткий, но там было все же теплее, да и год заметно короче. По крайней мере, зима проходила в три раза быстрее… Большинство мантикорцев непоколебимо верили, что каждый, живущий круглый год на Сфинксе по своей воле, непременно должен быть сумасшедшим.

Рассматривая каменный дом, в котором появились на свет двадцать поколений Харрингтонов, Хонор с улыбкой подумала, что это утверждение недалеко от истины. Климат и сила тяжести делали жителей Сфинкса выносливыми и независимыми. Не безумными, конечно, но самостоятельными и упрямыми, пожалуй даже упертыми.

Зашуршала листва. Хонор повернула голову навстречу быстрому движению пятна кремово-серого меха, выскользнувшего из-за псевдолаврового дерева за ее спиной. Шестилапые древесные коты водились в Сторожевых лесах, растущих много ниже, но и здесь, в Медных горах, Нимиц чувствовал себя как дома. Недаром он столько времени бродил с ней по этим склонам, когда она была еще ребенком.

Кот быстро перебрался через голую скалу, и Хонор напрягла мышцы, когда он прыгнул к ней на колени. Его приземление сопровождалось тяжелым глухим ударом: вместо обычных девяти килограммов кот сейчас весил почти двенадцать с половиной. Хонор укоризненно выдохнула.

Кот и ухом не повел. Встав на задние лапы, он положил передние ей на плечи. Ей в лицо уставились светлые, цвета зеленой травы, глаза. Существо с почти человеческим интеллектом рассматривало Хонор совершенно нечеловеческими глазами. Затем кот дотронулся до ее левой щеки длинными пальцами и удовлетворенно вздохнул, когда кожа от прикосновения вздрогнула.

— Уже чувствую, — сказала она, погладив его пушистый мех.

Он снова вздохнул, на этот раз с нескрываемым удовольствием, и с урчанием соскользнул вниз. Бедром она ощутила его мягкую, теплую тяжесть, и ей передалось удовольствие, которое он испытывал. Она всегда знала, что он разделяет ее эмоции, но сама порой задумывалась: она и в самом деле способна чувствовать его — или ей это только кажется? Год назад кот неопровержимо доказал: да, способна, и теперь Хонор, лаская рукой мохнатую спину, воспринимала его наслаждение, как собственное.

Тишина, окутавшая ее, была неподвластна порывам холодного, пронизывающего ветра, и Хонор, сидя на выступе скалы — совсем как в детстве, хозяйкой всего, что видела с высоты, — позволила ей наполнить свою душу, задавшись вопросом: кто же я на самом деле?

Капитан Харрингтон, дама Хонор, графиня Харрингтон, кавалер ордена короля Роджера. Когда она одевалась по всей форме, на ее черном мундире сияли орденские ленты Мантикорского Креста, Звезды Грейсона, ордена «За особые заслуги», медали «За отвагу», кроваво-красный шеврон Монаршей Благодарности с двумя метками [В Англии и Америке не принято носить несколько одинаковых шевронов. Вместо этого на единственный шеврон добавляют значки, обычно в виде дубовых листьев. Шеврон с двумя метками означает три награды. ], две нашивки за ранения… Список можно было продолжать и продолжать. Было время, когда она страстно желала наград как подтверждения своих достижений и способностей. Она гордилась ими даже сейчас, но они больше не были для нее предметом мечтаний. Она слишком хорошо знала, какова цена этих ленточек.

Нимиц [Честер Уильям Нимиц (1885–1966) — американский адмирал. Во Вторую мировую войну командовал Тихоокеанским флотом США, нанес поражение японцам в переломном сражении при атолле Мидуэй. Подписал акт о капитуляции Японии. (Прим. пер.)] поднял голову и осторожно кольнул ее сквозь штанину кончиками когтей, дав понять, что недоволен ходом ее мыслей. В качестве извинения она потрепала его по ушам, но неприятные мысли продолжали крутиться в голове. Именно они заставили ее в течение четырех часов карабкаться по горам в убежище полузабытого детства. Нимиц несколько мгновений вслушивался, затем облегченно вздохнул и снова опустил подбородок на передние лапы, предоставив Хонор самой себе.

Она ощупала левую половину лица и напрягла щеку. Ей понадобилось больше восьми сфинксианских месяцев — почти полный земной год — восстановительной хирургии и терапии, чтобы снова научиться делать это. Отец Хонор был одним из лучших мантикорских нейрохирургов, но рана, которую нанес ей выстрел раптора, стала испытанием даже для его искусства, ибо Хонор принадлежала к тому несчастному меньшинству человечества, чьи организмы не поддавались регенерации.

При восстановлении нейронов без регенерационной терапии всегда наблюдается потеря некоторых жизненных функций. В ее случае потери были необыкновенно тяжелыми, к тому же натуральные трансплантаты постоянно отторгались. Две попытки пересадки нейронов не увенчались успехом. В конце концов врачи были вынуждены остановиться на искусственных нейронах с мощными усилителями. А затем были бесконечные хирургические операции, повторяющиеся неудачи — и долгое мучительное лечение, во время которого она сражалась за контроль над протезами, сделанными по последнему слову техники, и едва не потерпела поражение. Даже сейчас в работе искусственных нервов ощущалась какая-то чужеродная, режущая странность. Чувствовать правильно не получалось — будто ей имплантировали набор плохо настроенных датчиков, — а неповрежденные нервы другой половины лица, казалось, только усиливали контраст восприятия. Хонор сомневалась, что когда-либо сможет по-настоящему привыкнуть к этому.

Она снова посмотрела на далекий дом и задумалась о том, сколько тоски проросло из этих месяцев напряжения и страданий. Их невозможно было пережить быстро и просто, и не раз она засыпала, обессилев от рыданий, а лицо ее трескалось от невидимого огня. На нем не осталось рубцов от множества сложнейших операций — по крайней мере, заметных глазу, — вернулось чувство осязания, мышцы снова были послушны ей почти так же, как прежде. Но только почти. Она могла объяснить, в чем различие: глядя в зеркало, она видела, как левый уголок рта слегка запаздывает в движениях; она слышала, как из-за этого отставания порой смазываются отдельные слова; даже в том, как ветер ласкал ее лицо, она ощущала странную асимметрию.

А глубоко в душе, там, где никто не мог их увидеть, остались и другие шрамы.

Сны теперь снились реже, но оставались по-прежнему холодными и горькими. Слишком много людей погибло, подчиняясь ее приказам… или потому, что ее не оказалось на месте, чтобы сохранить им жизнь. Сны заставляли ее усомниться в себе. Сможет ли она когда-нибудь снова взять на себя командование? А даже если сможет, доверит ли ей Флот чужие жизни?

Нимиц зашевелился и снова встал на задние лапы, положив ей на плечи истинные руки. Он смотрел в ее шоколадно-карие глаза — один настоящий, а другой — из композитов и макромолекулярных соединений, и она чувствовала излучаемые им поддержку и любовь.

Хонор взяла кота на руки и спрятала замерзшее под ветром лицо в мягкий мех, вбирая физическое тепло друга как дорогое сокровище, и кот мурлыкал ей что-то, пока она снова не опустила его на землю и глубоко-глубоко вздохнула.

Она наполнила легкие свежим воздухом, вбирая в себя ранний холод, до тех пор пока не заломило грудь, а затем исторгла долгий, бесконечный выдох, который унес… нечто. Хонор не могла дать этому названия, однако почувствовала, как оно ушло, а на его место явилось нечто другое, будто пробудившись от долгого сна.