Читаем без скачивания По следам любви - Ирина Велембовская

— Ничего, если раз и подменю. Я на фабрике десять лет и в комсомоле с тридцать третьего. Да и хватит болтать, голосуй, товарищ Лучина!

Володька сидел понуро, и хотя до него дошло, что большинством Саша принята, он так и не поднял головы, совсем рассеянно слушая, что говорил ему Лучина относительно того, как и дальше позаботиться о Саше. Вот она какая, жизнь!.. Робкая Саша с глазами Снегурочки… Володька Мишуков смотрел на тебя с самыми правильными мыслями. Насчет чего-либо такого… даже и подумать не решался. Всю голову изломал, придумывая, как ей помочь пережить, если в горкоме откажут. Пусть бы самому потом хоть строгий выговор закатили, он бы уж от Саши ни на шаг. Володька считал, что Саша совсем, совсем одна… А вот теперь оказывается, что муж какой-то у нее…

В сердце у Володьки стало пусто, как зимой в поле. Он встал и взял шапку, готовый все же пойти за Сашей, тем более что Лучина бровями указал ему на дверь, за которой недавно скрылся Гребенюк.

— Получишь комсомольский билет, Саша, храни его понадежней, — сказал Лучина. — Если у тебя его… похитят, трудно нам будет опять тебя защитить.

Володька видел, что Сашины глаза молились на Лучину. Но она была так растерянна, что забыла даже сказать спасибо, когда Володька, ставший вдруг каким-то безразличным к ее радости, повел ее к двери.

Володька сильно был ушиблен тем, что услыхал на бюро горкома. Но мысли его были по-прежнему с Сашей, и он непременно решил всю эту открывшуюся ему неожиданно историю выяснить до конца. Тем более, раз Саша теперь комсомолка, он как секретарь комитета вполне имеет право «копнуть» насчет личной ее жизни. Правда, когда дело касалось этой самой «личной жизни», Володька тушевался и краснел: ему шел только двадцатый год, и у него самого ничего еще пока «личного» не было. Вот только теперь Саша…

В «Заготзерне» у Володьки был знакомый парнишка. Володька спросил у него про Гребенюка.

— А черти его знают! Он у нас недавно. Ходит, трясет своими значками. Работы особенно от него не видно, а зарплату получает. Теперь он все больше по командировкам.

— А почему он в шинели ходит? — пожал плечами Володька. — Пальто, что ли, не на что купить?

— Да есть у него пальто. С воротником. Рассчитывает, наверное, что в шинели больше на «ответственного» похож. Он и летом, балда такая, в самую жару в высоких сапогах ходит, скрипит…

Это сообщение пока что не много Володьке разъяснило, и он продолжал розыск. Саша жила на Крутой улице, минутах в двадцати ходу от Володькиного дома. Тут же жил по соседству старичок слесарь, у которого Володька всегда точил коньки.

— Не связывайся ты с им, — посоветовал старичок, когда Володька и ему закинул удочку насчет Гребенюка. — Где уж тебе, белогубому!.. У его на кажное дело слов полон карман, не отбрешешься ты от него.

Володьке вдруг стало тревожно. Наверное, и Ванька Козодоев потому так шебаршится и важничает, что в душе трусит перед такими, как этот Гребенюк. А Лучина? Нет, не похоже, чтобы Лучина трусил!

— Здравствуйте, товарищ Лучина! — сказал Володька секретарю горкома, вскоре же после памятного бюро встретив его около горкома.

— А, Мишуков! Здравствуй, — приветливо, но коротко бросил Лучина.

Володька остался доволен, что секретарь не забыл его фамилии, но его задело, что тот не спросил ничего о Саше. «Нужна ему какая-то там Саша!.. — не без горечи решил Володька. — Он, наверное, и думать о ней забыл». А он, Володька, вот мучайся…

Вечером он бродил по Крутой улице, неподалеку от Сашиного дома. Там горело всего лишь одно одинокое окно, и на свежем снегу почти не было видно следов от крыльца.

И вдруг Володька опять увидел Лучину. Секретарь горкома шел по узкой, темной улице, сунув руки в грудные карманы зимнего пиджака, хрустя калошами. Шел и смотрел номера домов на заборах и калитках.

Лучина тоже заметил Володьку и остановился.

— Ты опять? Давай-ка зайдем вместе к Покровской.

— Зачем? — шепотом спросил Володька. — А если «тот» дома?..

— Испугался? — усмехнулся Лучина и подтолкнул его. — Пойдем, пойдем!

Крыльцо было темное, неосвещенное, все под снегом. Лучина постучал и прислушался. Какая-то старуха спросила через неоткинутую цепочку, кого надо.

— Сашу Покровскую, — громко сказал Лучина.

Старуха сообщила, что Саши дома нет: пошла за керосином.

— У нас тут вечерами не торгуют. Так она либо на Соборную, либо на Колтушиху. Скоро-то не воротится.

— Простите, вы не мамаша ли товарища Гребенюка? — спросил Лучина к удивлению Володьки. — Сына вашего нет дома? Тогда нам бы хотелось с вами поговорить. Вы не бойтесь, откройте.

Старуха подумала и впустила их. Лучина и Володька вошли в плохо освещенную кухню. Пахнуло сыростью, печной золой. Лучина спросил, где же комната Саши. Старуха толкнула незапертую дверь, повернула выключатель.

…Старый, обесцвеченный, продавленный диван с высокой спинкой и костистыми валиками. Кожа на сиденье вся истрескалась, как старческие щеки. Стол с гнутыми ножками, ничем не покрытый, пустой. Смутные стенные часы в большом черном футляре, с позеленевшим тарелкообразным маятником, который, кажется, давным-давно застыл, не качается. Левитановский «Март» на стене, но света в комнате мало, и в картине совсем не заметно солнца, будто она покрыта налетом серой тоски. И тут же рядом на гвозде — знакомая Володьке черная Сашина телогрейка.

— А в чем же она пошла? — тревожно спросил Володька.

— Я полушубчик свой дала. А то куда ж в такую даль в легком ватничке?.. — Старуха вздохнула и сообщила: — А гардероб с зеркалом да еще кроватку свою она продала летось. Соседи взяли.

— Вы Сашина свекровь? — повернулся к старухе Лучина.

— Да ведь как сказать-то?.. Жили они… Отпираться не буду. Теперь вроде не живут.

— Что же, сын ваш не хочет с Сашей жить?

— А кто ж его знает? Рази он скажет толком? Она тоже вроде бы хоронится от него теперь…

— Понятно, — сказал Лучина.

— Его дома-то нету неколи, — откровенно продолжала старуха. — Когда нету его, мы с Александрой-то вместе харчимся. Она девка-то ничего, тихая. Купит что, я сварю. Придет, похлебаем. А уж когда сам-то приедет, мы уж с ней по разным углам сидим. От греха…

Старуха спохватилась, не лишнее ли она рассказывает про своего сына, и стала поспешно объяснять:

— Он у меня тоже ничего. Колька-то. У меня их четверо, и все хорошие ребята. Петро в машинистах. Федька в Москве в магазине работает, Витька — шофером… А Колька-то меньшой, он у меня самый бедовый, грамотный такой, куда тебе!.. Ему слова не скажи, сам все знает. А ведь грудь у меня до трех годов не бросал, до того желанный был дитенок! Голодные годы-то были…

Мрачные мысли одолели Володьку. Правда, он хоть и родился в гражданскую войну, но особенных бед не знал: голодным его спать не клали, и ребячьи его ноги никогда не стыли на холодном полу. Володька думал о странных словах старухи: «До трех годов грудь у меня не бросал…» А теперь вон какая ряшка: шапкой не закроешь!..

— Вы не с Украины? — спросил Лучина старуху.

— Тамбовская я. А мужик-то у меня, второй-то, Колькин отец, он полтавский. В солдатах был, стояли рядом, он ко мне в дом и пошел. Ничего был мужик, пил только… Всего навидалась, сыночки!..

Чувствовалось, что старухе не с кем поговорить. Она, наверное, потому и пустила незнакомых людей, чтобы отвести душу от старушечьего одиночества.

— Еще-то придёте? — спросила она, хотя и забыла поинтересоваться, кто же такие Лучина с Володькой и зачем они сюда пожаловали.

— Придем. Вот он придет. — Лучина указал на Володьку.

Они вышли и некоторое время шагали молча.

— Однако у вас на заводе не побеспокоились, чтобы пальто этой Саше купить, — сказал Лучина. — Могли бы и поторопиться. Она-то не долго думала, когда свое на огонь кинула.

«Это хорошо, что он помнит!» — обрадовался Володька. И сказал:

— Купим обязательно!

Опять помолчали, потом Володька решился заметить:

— Ну и тип этот Гребенюк! По-моему, и мать его боится… — И спросил вдруг, мучаясь собственным вопросом: — Товарищ Лучина, а что, если он ее бьет?..

— Кого, мать?

— Нет… Сашу.

— Ну, а вы на что? — Лучина приостановился. — В комсомол приняли, а защищать дядя будет?

— Понятно! — сказал Володька, подражая интонации Лучины.

Он снова долго не решался, потом спросил:

— Товарищ Лучина, как же все-таки она могла… с ним?.. Как вы это представляете? — Володька страшно засмущался.

— Одиночество, — коротко сказал Лучина. — Страшная это штука. Ну, ты шагал бы домой.

Но Володька не отставал, проводил Лучину до горкома. Он ждал, что тот скажет, зачем все-таки он отправился этим вечером на Крутую улицу, на поиски Саши. Что он хотел сделать для нее? И Лучина понял его мысли.

— Я хотел ей предложить на Дальний Восток поехать. Мы бы ей дали комсомольскую путевку. Лучше будет ей климат переменить. Вот и ходил посмотреть заодно, что у нее за домовладение такое. По-моему, чепуха — развалюха. Да и этих… которые ее уплотнили, их теперь все равно не выпроводишь.