Чавуш-баши[4], забеспокоившись, выглянул в караульную дверь башни с островерхим куполом, которая отделяла площадь от второго двора, и крикнул: «Эй, это кто там нарушает покой? Вы разве не знаете, что во дворец нельзя врываться, как в хлев?»
Один из всадников засунул руку за пазуху, вытащил шелковую сумку пурпурного цвета и поднял ее над головой. Увидев пурпурную сумку, чавуш-баши вытянулся и подобрался. Голос второго гонца отозвался эхом в высоких стенах дворца.
– Мы несем весть из дворца в Эдирне. Тебе нужны доказательства? Вот, смотри.
Чавуш-баши, крутя двумя пальцами кончики своих черных пышных усов, вздымавшихся по обеим сторонам его рта, которые он каждое утро заботливо смазывал маслом фундука, попытался сгладить неловкий момент. Он понизил голос, но в его тоне все равно слышался приказ: «Ну-ка быстро говорите, что за весть. Чего стоите?»
– Мы уполномочены сообщить известие только Джаферу-аге. Таково повеление нашей госпожи.
– Ах ты, дурень пустоголовый, разве можно вот так запросто появляться перед самим главным евнухом? Ты что, ни правил, ни порядка не знаешь, тебе и простое воспитание неведомо? Скажи, что собирался доложить мне, забирай своего дружка да проваливай!
Чавуш-баши смотрел на сумочку-кесе, которую гонец продолжал держать перед собой. Едва увидев, он узнал ее. Пурпурный цвет был печатью Хюррем Султан. В государстве Османов не было двери, которую бы не могла открыть такая сумочка. Не было и такой жизни, которую бы она не могла унести. Несмотря на это, он не сдержался. Потянувшись, он попытался выхватить ее. Весь в черном, всадник с острыми, как у сокола, глазами отпрянул быстро, как молния. А рука его товарища потянулась к кривому кинжалу на поясе.
– Перестань, чавуш-баши, – шипящий голос был полон угрозы. – Что нам велено сообщить тебе, то я тебе и сообщу.
Стражники, окружившие чавуш-баши, увидели в той тьме молнии, сверкнувшие в глазах обоих гонцов. Чавуш-баши попридержал ругательство, чуть было не сорвавшееся с его языка. «Несчастные дурни, безбожники, ублюдки бесчестные, прихвостни московитские», – подумалось ему, но никакого намерения произносить эти слова вслух у него не было. Ведь он знал, что значит прогневать Хюррем. «Следуйте за мной», – только и бросил он и, развернувшись, положив руку на кривой меч на поясе, покачивая хвостом войлочного колпака, висевшего у него на затылке, пошел прочь с важным видом. Гневно вышагивая в своих красных кожаных сапогах, он пытался скрыть свой испуг.
Они дошли до ворот третьего двора вместе – впереди чавуш-баши со стражником в красно-белой одежде и пикой, следом – двое гонцов в черном. С лошадьми остались двое конюхов. Ведь в ворота третьего двора никто, кроме самого падишаха – будь то хан или король, – не мог въехать на лошади.
Один из всадников, обернувшись, посмотрел назад. Конюхи пытались успокоить лошадей, яростно бивших копытами и пытавшихся, задрав голову, вырвать удила.
Когда они проходили под воротами, по обеим сторонам которых красовались две остроконечных деревянных башни, к ним присоединились еще четверо слуг с фонарями в руках.
Они прошли мимо Павильона правосудия[5], в котором каждое утро после утреннего намаза визири на заседании Дивана[6] обсуждали государственные дела. Здание стояло в темноте, если не считать несколько фонарей, горевших в караульной будке. Стены возвышались так, будто скрывали в своей тьме какую-то тайну. Одетые в черное гонцы Хюррем Султан были по-прежнему напряжены. Тени в свете фонарей стелились по земле, по белому мрамору и неотступно следовали за ними – то спереди, то сзади.
Здание, оказавшееся справа от ворот третьего двора, было, в отличие от Павильона правосудия, залито светом. Прислужники торопливо входили и выходили с большими подносами в руках. Чудесные запахи, доносившиеся из дворцовой кухни, где каждый день готовили по сорок – пятьдесят разных блюд, сладостей, сиропов, шербетов, напомнили двум гонцам, что у обоих со вчерашнего дня не было во рту ни маковой росинки.
Наконец они прошли через переходы, через сады, в которых поднимались волшебные ароматы, мимо фонтанов, от которых днем не отходили все жители дворца, наслаждавшиеся оставшимися от лета теплыми деньками, – хотя стояла середина осени. Они прошли мимо Эндеруна[7], где молодые люди из самых разных краев, приняв ислам, изучали дворцовые порядки и обычаи, а также религию, науку, историю, политику, турецкий и персидский языки, а затем подошли к гарему. Дальше хода не было.
Гонцов Хюррем Султан впустили в караульную будку подождать прихода Джафера-аги, а в это время слуга уже мчался в гарем, чтобы немедленно доложить об их приезде, и ему даже не мешали его туфли с острыми носами. Парень бежал, задыхаясь, по длинным узким коридорам, вымощенным камнями, по узким переходам, вившимся между дворцовых павильонов и особняков. Ему хотелось закричать: «Черный Ага, Кара Ага, приехали вестовые», но от страха он мог произнести эти слова только шепотом.
Джафер-ага, которому отправила весточку Хюррем Султан, был самым влиятельным человеком в гареме. Звать-то его звали Джафером, но говорили все про него Черный Ага – Кара Ага. Славу эту ему снискал уж, конечно, не цвет кожи – черный, как безлунная ночь. Этот суданец с огромным носом, огромным ртом, как у дэвов[8] в сказках: одна губа на небе, вторая – на земле, с первых дней, как Хюррем попала в гарем наложницей, был хранителем всех ее тайн, делил с ней все радости и печали, иногда был ее уполномоченным лицом, но чаще – шпионом. В этом и была главная причина того, что вокруг него высилась стена страха.
Так как его огромное тело было совершенно лишено шеи, казалось, что огромная голова покоится прямо на плечах. Если бы не белки его глаз и – когда он изредка улыбался – ненадолго вспыхивавшая улыбка, то в темноте его было бы совершенно не видно. Долгое время гарем просыпался по ночам от очередного вопля той или иной испуганной наложницы, но потом, когда в происходящем разобрались, было решено, что Джафер отныне всегда будет ходить только в белом. Однако на этот раз Черный Ага появился в коридорах гарема в черных шароварах.
Сколько Джафер помнил себя, он всегда был при дворце. Он даже не знал, как попал сюда и где была его родина. Его называли суданцем, но, кажется, он был абиссинцем. О детстве у него сохранилось несколько полустертых воспоминаний. Какой-то пиратский корабль, пропахший сыростью подвал, в котором его лишили мужского достоинства, а он корчился от боли. Собственные крики до сих пор стояли у Джафера в ушах.
Хюррем попала во дворец именно в те печальные, одинокие и полные боли для Джафера дни. Ее звали тогда Александра. Кажется, они были одного возраста. Слуги смеялись над ней: «Пятнадцатилетняя проказница!» Вот и Джаферу было примерно столько же лет.
