хоть как-то защищает,
Значит, не погасла ещё моя звезда.
Хлеб
В русском доме ссоры и разлад,
Если хлеба не поставили на стол.
Его сейчас на подоконники тулят
Как никому ненужный пищевой прикол.
Для хлеба всегда места не хватает,
И от него откажутся, чтобы не толстеть.
Там уже давно никто не понимает,
О чём на самом деле надо сожалеть.
Не помнят люди кислый запах голода
И четвертухи с лебедой в трясущихся руках.
Они уже забыли, что дороже золота,
Не поняв откровения о пяти хлебах.
И проросла внутри, как ядовитый плющ,
Греховная гордыня и вера в самовластие.
Человек забыл, кто справедлив и всемогущ,
Чем отвратил себя от таинства причастия.
Кто вымазан в дерьме атеистического срама,
Тем Крест — не указатель общего пути.
Все они — не от библейского Адама,
А порождение кромешной темноты.
Весна не может быть всегда в плену,
Мне преломили каравай былинный.
Я, может быть, не правильно скажу,
Но пытаюсь жить не хлебушком единым.
Честно
Сегодня День рождения у отца,
Его время уже очень вдалеке.
Я еле помню черты его лица,
Для меня они как блики на стекле.
Пролетариат, перековав мечи,
Организовывал барачные попойки.
На них и разбирались, кто будет гегемон,
А кто есть батраки, и в чём сила
политической надстройки.
Заначку загодя в портянку замотали,
С окурком Беломора выдыхался перегар.
Тайно похмелились и снова загуляли,
Но теперь у каждого — свой репертуар.
Мой отец паскудно матерился,
Стараясь никого не замечать.
Но, если основательно спиртом похмелился,
Всегда на общей кухне пристраивался спать.
Из газеты «Правда» свернули абажур,
А барачный коридор — как коммунальный лабиринт.
Всё это разродится в мрачный каламбур
И заскрипит, как в мясорубке винт.
Соляркой озонирует рабочая спецовка,
Сквозняк на фикус снега накрошил.
А мне было плевать на все аранжировки,
Я по-детски честно своего отца любил.
Яблочки
На дереве без листьев последние милые яблочки,
Крот шуршит в прожитых календарных днях,
На поплавки сощурились мальчишки-рыбачки,
И вкус прохладный и грибной на моих губах.
Рябина музыкой оранжевой звучала,
И маленький комар похож на балерину.
Пепельная горлица подсолнух расклевала,
И мне осталось весточку отправить на чужбину.
Момент для извинения найдите подходящий,
И лучше это сделать на восходе дня,
Где ты был живой и настоящий —
На тех подмостках у заросшего пруда.
Камыши слегка качают головами,
Тут, похоже, помнили меня.
Теченье жизни измеряется годами
И ручонкой детской, отпустившей карася.
Напишу картину начала октября:
На маленькой палитре намешаю краски.
Яблочками милыми побалую себя
И во всем покаюсь без оглядки.
Кто-то рвётся с жизнью поиграть в орлянку,
Такие изучали грамоту в тюрьме.
Никого не принуждают показывать изнанку,
Тебе без этого октябрь напишет резюме.
2×2
У самой кривой палки будет два конца,
А у всех компьютеров — двоичная система,
И в её основе опять же цифра два,
И там решается любая теорема.
При голосовании забыли, что 2×2 — четыре,
И что бывает трудно между двух огней.
И от этого им захотелось улыбаться ещё шире,
И вокруг чтобы побольше праздничных огней.
«Две правды не бывает», — сказали в околотке,
Но не стали ни запугивать, ни бить.
Они хотели выяснить, где ночью купить водки,
Им до одури самим хотелось пригубить.
Скупой заплатит дважды в который уже раз
В студенческой столовке за прокисший квест.
И будет им давиться хотя бы напоказ,
Реально понимая, что объедки чьи-то ест.
Как две капли воды на сцене балерины,
Очень уж похоже, запрыгнуть и заскок.
Книгу жизни не читают с середины,
И тебя снова понуждают учить не тот урок.
При всем желании два раза не умрёшь,
А время — постоянный, неотступный страх.
Но коли в одну воду дважды не войдёшь,
Ничего не надо делать впопыхах.
Три
Тройка — цифра вещая в нашей мифологии,
Ну, пускай, у нас всегда был третий лишний,
Усугубить без третьего равнялось патологии
И предательством к традициям давнишним.
Наговорить с три короба прогнозов горячительных
Всегда считалось признаком таланта,
Всё было рассчитано на слабеньких и мнительных,
Потому всегда решение и в пользу спекулянта.
А плакать в три ручья всегда старались хором,
Хотелось сопли утирать умными речами,
Ковыряться в сплетнях и проживать раздором,
Втихушку прорастая бараньими рогами.
Согнуться в три погибели — значит присягнуть.
А если затянуть арию за здравие,
Тому и достаётся две пайки отхлебнуть,
Кто барина сегодня встретил кучерявее.
А обещанного ждут три года, как детскую мечту,
А там уже забыли, что тогда нагнали.
Кому надо вспоминать старую пургу,
Когда сами кренделя уже сожрали?
Нас мифами и сказками пугают,
А я пред цифрой три испытываю страх:
Боюсь, что жизнь мою третями разыграют,
Наверное, я — заблудший в трёх соснах.
Бирюзовый
Кончился под утро дождь осенний,
И посыпался с небес холодный снег.
Но в твоих глазах откуда свет такой весенний,
Наверное, ты от грусти знаешь оберег?
Но хоть
