— Оставь нас, — приказал маг сыну кузнеца, который при появлении Вифисария застыл в поклоне, не осмеливаясь поднять на него глаза.
В отличие от своего отца, он терялся в присутствии мага (впрочем, как и большинство жителей поселения; за исключением старейшин и жрецов, которые втайне считали Вифисария полубогом).
Парень поторопился уйти. Оставшись вдвоем с кузнецом, маг развернул перед ним кусок пергамента, на котором он в мельчайших подробностях изобразил наконечник копья, больше похожий на кинжал. Капила невольно почесал в затылке — такое изделие он видел впервые. Это был наконечник римского копья под названием «лонхе»*. Но кузнец не имел понятия, чем были вооружены римские легионеры, поэтому «лонхе» для него оказалось в диковинку.
— Сможешь? — строго спросил маг. — Только пропорции нужно выдержать в точности!
— Смогу! — уверенно ответил Капила и обиженно нахмурился — маг усомнился в его таланте!
Вифисарий посмотрел на кузнеца и улыбнулся.
— Я и не сомневаюсь в этом, — сказал он мягко. — Просто будь внимателен к деталям. А я стану твоим подмастерьем.
С этими словами маг взял щипцами поковку, сунул ее в горн и начал работать рычагом мехов.
Как-то так получилось, что главную партию в ковке вел маг. Сначала они сложили три раскаленные почти добела полосы вместе и сварили их мощными ударами тяжелых молотов. Затем полученную пластину разрубили зубилом на три полосы и опять сварили. И такой процесс продолжался до самого вечера. Кузнец знал, что сработанные таким трудоемким образом мечи обладают превосходными качествами. Они были очень дороги и Капила ковал их только по заказам военачальников высокого ранга.
Но чтобы так долго трудиться над наконечником копья… По мнению Капилы, это было лишним. Тем не менее он работал и помалкивал — маг почему-то был мрачным и не поддерживал, как обычно, разговор.
Сварка полос продолжилась и на следующий день. Кузнец уже сбился со счета, сколько тончайших пластинчатых слоев содержала в себе поковка. Но маг лишь загадочно улыбался, ловя на себе недоуменные взгляды кузнеца, и продолжал махать молотом. Казалось, что он не знал устали.
Только на третий день Вифисарий уступил место руководителя процесса ковки мастеру. Теперь Капила держал в руках маленький молоток, а маг работал молотом больших размеров. Процесс ковки пера — самой важной части наконечника — не занял много времени. Капила был настоящим виртуозом своего дела. Его молоток порхал как птичка, и наковальня под ним не просто звенела, а пела.
Ковку закончили к обеду. Наступил не менее сложный момент в изготовлении наконечника копья — закалка. Обычно кузнец калил дорогое оружие в медвежьем или барсучьем жире, а простое — в ослиной моче. Так посоветовал ему в свое время сам Вифисарий. Но на этот раз процесс закалки оказался совсем иным.
Сначала наконечник копья — перо — обмазали огнеупорной глиной. Незакрытой осталась лишь узкая кромка лезвия. После нагрева в горне перо сунули в расплав желтой соли, доселе невиданной кузнецом. Ее принес маг. Потом перо покрывали глиной еще несколько раз, оставляя кромку все шире и шире, и подвергали закалке. Затем пришел черед втулке наконечника. Ее закалили, как обычно — в медвежьем жиру.
Но самое главное началось ближе к вечеру. Вифисарий потребовал привести белого ягненка. Когда Капила исполнил его приказание, маг нагрел перо наконечника до нужного цвета и недрогнувшей рукой всадил его в бедное животное. При этом Вифисарий произносил какие-то заклинания или молитву на неизвестном кузнецу языке. Когда лезвие остыло, маг положил наконечник копья на наковальню и сказал усталым голосом, смахивая ладонью пот со лба:
— Все… Осталось лишь отполировать. Это сделаешь без меня. К завтрашнему дню наконечник должен быть готов.
Полировкой оружия обычно занимался старший сын кузнеца, которому иногда помогали близнецы Абхай и Рахул. Но на этот раз этим делом занялся сам Капила. Он уже понял, что копье будет совсем не простым; скорее всего оно предназначено для каких-то магических целей, а значит, его отделка должна быть идеальной. Поэтому кузнец не мог доверить окончательную обработку наконечника даже своему ближайшему помощнику, который обещался стать мастером не худшим, чем отец.
Утром следующего дня Вифисарий явился в кузницу в походном облачении и при оружии. В руках маг держал клетку с большим говорящим попугаем; пестрая птица была его любимицей.
— Я отправляюсь в длительное путешествие, — заявил он кузнецу. — Присмотри за моим домом и за попугаем.
— Будет исполнено, мудрый, — сказал Капила и поклонился.
Он не удивился и не обеспокоился. Маг-отшельник иногда покидал свое жилище и каждый раз привозил из своих дальних поездок какую-нибудь металлическую диковинку, которая потом служила Капиле образцом для нового изделия.
— Где наконечник? — нетерпеливо спросил Вифисарий.
— Вот… — Капила бережно развернул кусок тонкого сафьяна, и голубоватое, словно покрытое изморозью, лезвие засверкало на темно-коричневом фоне кожи как бриллиант чистой воды.
— Прекрасно! — Маг залюбовался наконечником. — Нет, я точно не ошибся в выборе твоего имени. Так сработать может только великий мастер.
Капила засмущался и, чтобы перевести речь на другое, сказал:
— Сталь получилась лучше, чем «вуц»*. Да что «вуц»! Она превосходит даже персидский «табан»*. Этим наконечником можно пробить любые латы без ущерба для его целостности. А как звенит*! Чистое серебро!
— Что верно, то верно… — Вифисарий вдруг нахмурился. — Сталь и впрямь уникальная… как и сам наконечник. Ну, мне пора…
Он достал из сумки деревянный лакированный футляр, обитый изнутри красным китайским шелком, спрятал туда наконечник, попрощался и ушел, даже не заикнувшись об оплате. Но Капила и не принял бы от мага ни серебро, ни золото, ни что-либо иное. Кузнец вдруг понял, что стал участником какого-то действа, способного повлиять на судьбу мира. Эта мысль пришла ему в голову внезапно, словно нашептал кто-то невидимый…
* * *
Но оставим племя брауи и перенесемся к калашам. Вифисарий появился там к вечеру следующего дня. В отличие от поселения соседей, деревня калашей являла собой хаотическое скопище многоэтажных хижин из камня, дерева и глины, приютившееся в узком горном ущелье. Задней стеной почти всех жилищ была поверхность скалы или горы. Крыша нижней хижины одновременно являлась полом или верандой обиталища другой семьи. Интерьер в каждой хижине был аскетическим: стол, стулья, широкие скамьи-полати и глиняная посуда. Туалет или ванную в доме, как у брауи, калаши считали излишеством.
