как он колдун, так сразу видит, какое колдовство можно снять, какое нельзя. Все равно, как скажем, сделал слесарь замок, а ключ потеряли, позвали другого слесаря. -- Можешь отомкнуть? -- Нет, ваше-скородие, не могу-с. Так и тут: и тот мастер, и тот мастер, да один дохитрился, а другой нет. Задумался Борода, брови сдвинул, приставил палец ко лбу, крякает... Трудно дело. И не то, что-б ему никак нельзя было русалочку из пруда вывести, а главное, подумает, подумает про Кореня: "ах ты думает этакой, сякой"... Обидно. И не то что обидно, а досадно. Однако, под конец плюнул. Причалил к берегу, взял на руки русалочку, вышел на берег. -- Вот что, -- говорит, -- у него свое, у меня свое, всякий свое знает... Попади он ко мне на огород, так я бы его еще не так оплел... (Все-таки, знаете, немножко стыдно, что он как будто дурей Кореня). Да. Нахмурился. -- "А ты, говорит, девочка, не бойся, все сделаю". И понес он ее, по лозняку, по крапиве, -- где не было меж. Темно это в ракитках. От месяца светлые пятна лежат на траве, роса кое-где блестит, только тусклая, не то, что на чистом месте. Сухие сучки хрустят под ногами... Откуда-то медом пахнет. Теплая, теплая ночь. А Борода идет -- идет, нет, нет и выругается: -- Ах ты, будь тебе не ладно! -- Все не может забыт Кореня. И сейчас-же возьмет и погладит русалочку, потому что, она знаете, дикая, пугливая: как выругается Борода, сейчас слышит: вздохнула. -- Не, нет, -- говорит Борюда, -- ты у меня хорошая... Возьмет, и погладит. И слышит вдруг Борода, -- шепчет ему что-то русалочка на ухо... -- Что ты? -- спрашивает. Остановился. А она, должно, боится говорить громко. Шепчет: -- Дедушка, приходи к нам в гости; ты дедушка, добрый... Не сердись на Кореня, -- как придешь к нам, наши тебя всему научат... Сама шепчет, а сама одной рукой за шею держится, а другой бороду ему пальцами перебирает. -- Придешь, дедушка? -- А куда? говорит... -- На "Большое болото"... -- Хорошо, хорошо, -- говорит Борода, взял ее половчей и понес дальше. Ну, вынес он ее на прямо к мосту, пустил на траву. -- Гуляй, -- говорит. Прыгнула русалочка в воду, поплыла. Даже "прощай" не сказала: уж очень обрадовалась. А Борода пошел домой. А что было дальше, об этом в другой: раз. Вечер второй На чем мы вчера остановились? ... Да! Ну, слушайте. Пришел, значит, Борода домой, лег спать, да все и заспал, что с ним в ту ночь было... То есть, не то, чтобы совсем заспал, а сам, говорит, не знаю, -- проснулся и не знаю: сон ли, правда ли, -- все перемешалось. К вашему дедушке тогда приходил, так рассказывал. Любитель ваш дедушка были это послушать. Однако, не верят. -- Врешь, -- говорят, -- Борода! -- Ей Богу-с, -- говорит, и сейчас, знаете, -- верней всего, -- говорит, -- правда... Ах, ты Господи! -- то сон, а то правда. Такой уж старик был. -- И что ж, говорят, -- пойдешь на Большое Болото? -- И пойду-с, -- говорит. Под конец уперся на своем: правда и все тут. -- Хорошо, -- говорит, -- батюшка, Николай Петрович, наша барышня, Александра Петровна, петь обучены, а только, куда же им до этой русалки. Добрый ваш дедушка были, прямо, можно сказать из господ первый -- только смеются. Ну, и как вам сказать, может это и врут, а может и правда -- ведь ходил он на это болото! И не вдолге после того. Дело так вышло. Жил тогда, где нынче Аторинские мужики выстроились, один барин, запамятовал, как звали. Высокий-высокий, вот этакий, худой: "Шапкой" дразнили, а почему шапкой не знаю: господа прозвали. Бывало, соберутся гости, в карты там, другое что, сидят в гостиной, разговаривают: -- У меня, знаете, собака... ах какая собака... -- И у меня, дескать... -- А я недавно на ярмарку ездил ... Ну, знаете -- один одно, другой другое... бывало, не понимаешь, а слушаешь. Так себе, стоишь в передней около притолки и слушаешь. А он, этакий-же ведь был человек, сейчас заведет кого-нибудь из гостей в зал, станет посреди зала, возьмет за пуговицу (привычка уж такая была, сейчас с кем говорит, сейчас непременно его за пуговицу), сам держит за пуговицу, а сам: -- Бу-бу-бу, бу-бу-бу... Только и слышно: голос глухой был -- ничего не разберешь. Борода это рыжеватая, хвостиком; была у него на подбородке бородавка -- только на этой бородавке и росла борода, а ни усов, ни бак -- ничего! Брови -- и то все равно, как их градом выбило: так, даже и не видно; лицо желтое-желтое, в морщинах. Конечно, мне все равно -- говори себе, что хочешь, а вы посудите так, иному, особенно кому из господ, может и неприятно? Бывало, как заметит, если ему тоже хотят сказать что-нибудь, -- сейчас: -- Нет, нет, батенька, вы послушайте... (Дедушка очень хорошо их умели передразнивать). И опять: -- Бу-бу-бу, бу-бу-бу... Да так иной раз больше часа. Так и не выпускает из рук пуговицы. Иного морит -- морит... раз из города один был черный такой, волосастый -- слушал-слушал... Шапка, говорит, (ну т. е. не шапка, а как там его звать) дай, говорит, пощады: у меня -- жена, дети... Ну, а иной и постесняется. И все больше про Воронеж любил рассказывать. -- Такой -- говорит, -- город, такой. Опять-же, говорю, мне все равно: Воронеж -- так Воронеж, а иной, может, заграницей бывал?.. Всякие тогда господа бывали. И бывало, так что сидят в гостиной, ну и кто-нибудь (говорю ж всякие тогда господа были) начнет таим рассказывать, скажем про папу римского... А он сейчас: -- Бу-бу-бу... А вот, господа, был я в Воронеже... Иногда даже с учеными, с учителями там с докторами спорил. Что с ним поделаешь! Они ему свое, а он свое. Такой уж беспокойный был. Ну и значит, задумал он жениться. А была тут не далеко у одного тоже барина дочь. Красавица, умница на фортепьяне ли, по-немецки, по-французски -- прямо, можно сказать на всю губернию... Да. Хорошо. Вот, значит, надел он сюртук, который поновее, рубашку там с манишкой сапоги велел вычистить, поехал. Ну, так и так, мол, как это вообще у господ, -- "не могу ли просит вашей руки?" А та, знаете, поглядела -- поглядела: -- Нет, -- говорит, никак нельзя... Ну, он ей то, другое, про Воронеж там -- нет, уперлась на своем: -- "Нельзя" -- и конец! Ну, нельзя и нельзя -- уехал. А тут ему кто-то и расскажи про
