забывалось; утром чесали Васе голову; скоблили и вычищали под носом и снова посылали к господам с наказом: «Смотри же, голубчик сынок, не забудь, поцелуй ручку-то у барина с барыней». И Вася опять шел, и опять выпивал порцию гущи, или милостиво был отжалован костяной карамелькой.
Скоро Вася выучился ходить и за воро́та: ему, видите, весьма было нужно встречать тятю, который, возвращаясь с базару, обыкновенно приносил гостинец. Для этого Вася всегда уткой выступал на встречу и, любопытно заглядывая ему в глаза, допрашивал: «Остинцев-то принес?»
«Принес, мой друг, принес; пойдем-ка домой, задавят тебя еще тут, господа поедут», – говорил обыкновенно тятя с улыбкой и при этом вручал ему ковригу, широкую и толстую, исписанную как скрижаль, которую Вася торжественно и высоко нес к маме на показ. Скоро, очень скоро узнал Вася все великое достоинство тятькиных коврижек, и приладился ходить за ними еще и через дорогу, к соседу-барину – прокурору.
Почему это было так – я вам сейчас расскажу. Отец Васи был, что называется, проныра и как-то особенно умел всегда обратить на себя внимание. Он, например, куме всегда кстати шил ботиночки на крепость, да такие, которые и по имени называл трехгодовалыми; зато всегда был уверен в том, что кума не откажется крестить у него хоть в двадцатый раз; куму, например, он подносил когда в подарочек живенького подлещика своего собственного лову – за то был уверен в том, что и подлещик его сыграет ему какую-нибудь штуку; барину часто, утром, подставлял к постели раков в решете, да таких молодцев, что Василий Иваныч, отдергивая босые ноги господские, с изумлением проговаривал: «Откуда ты, брат, Павел, откапываешь таких чертей, прости Господи?» А Павел только крякал, да подумывал про себя, что и раки ведь вывезут ему со временем. Положим, сосед раков не любил; ну за то любил он дичь, а жена его, прокурорша, так без дичи и жить не могла; а это Павлу Кузьмичу было тоже на руку. Павел Кузьмич сам был стрелок и как-то уж повадился лучшую дичь свою относить в подарок к прокурору. Между нами будь сказано, эти подарки обходились соседу подороже покупки, – ну да это все ничего. Это все потому, что губернаторы, председатели и прокуроры вообще любят честь, поэтому им все равно, хоть дичь неси, но лишь бы это было с почтением; они и дичь вашу примут за уважение, они и за нее отблагодарят вас при случае по-министерски. Павел Кузьмич и это также смекнул, а потому не только сам таскал свои подарки к прокурору, даже часто для своей собственной потехи и Васю обвешивал бекасами да чирками, да посылал его вперед, в виде разносчика с сапогами; а сам, с отеческой улыбкой следуя за ним и растопырочкой забегая вперед, отворял ему дверь и одобрительно вводил сынка за шею в прокурорскую прихожую. Было же это всегда или под праздник царский, когда у прокурора обедали чиновники, или под именины прокурора, или еще важнее – под именины самой прокурорши. Всякий, конечно, догадывается, что прокурор любил за это дворецкого Павла и даже вскрикивал: «А! Павел Кузьмич, здравствуй! что, братец, с дичью пришел? спасибо тебе, спасибо, родной мой!» При этом, конечно, прокурор не забывал гладнуть по головке и Васю, если тот попадал ему под руку, и всегда при такой оказии дарил ему двугривенный с ковригой, или полтину серебром да почтенный вяземский пряник, величиною с вывеску над лестницей, на которой написано: «Фхот».
По поводу этих заманчивых соседских пряников часто случались с Васей анекдоты и приключения, почерпнутые из ручейка житейского, конечно такие же маленькие, как и он сам, но все-таки необходимые здесь для полной связи моего рассказа.
Раз, например, прокурорский казачок, Прошка, попросил у Васи пряничка попробовать и одним хватком так его отпробовал, такую, бестия, выхватил зубами круговину, что Вася не вытерпел, заплакал даже от досады, – так это было больно! Казалось, легче, если бы он тяпнул самого Васю, нежели такой прекрасный прокурорский подарок. А в другой раз так и еще было хуже. Вместо Прошки вдруг откуда-то появилась большая дворная собака: сперва было так вежливо подошла к Васе, даже вильнула хвостом в знак знакомства и истинной к нему дружбы, а потом невежливо, по-собачьи, выхватила из рук прокурорский подарок и, даже не благодаря, утащила его тотчас куда-то под амбар – полакомиться. Вася ужасно испугался такого разбойничьего нападения, и закричал: «Со-ба-ка!» – маминька с тятинькой тотчас прибежали на звонкий его крик, бросились освидетельствовать и руки, и ноги, и прочие части тела: не откусила ли проклятая собака, не испортила ли – дьявол – ребенка? Когда же в наличности оказалось, что Вася был совершенно цел, то страх прошел у тяти с мамой, и они, узнавши истинную беду, скоро успокоили Васю родительскими ласками и другой запасной ковригой. Во всех таких случаях обыкновенно являлась Ионовна, и она была для Васи как само утешение. Ионовна тотчас рассказывала ему сказки: «Скрипи-скрипи нога, скрипи липовая» и «Детушки-козлятушки»… И если не плясала перед Васей в утешение, так только собственно потому, что в ее лета плясать уж было как-то грех, – а то и пела и говорила, и, несмотря на старость свою и дребезжащий разбитый голос, даже блеяла сама, как настоящая коза! – Чудо, как было весело Васеньке в эту минуту; чудо, как весело слушать Ионовнины сказки. Так бы и жил все этак, да слушал, да вечно смеялся!
Не все однако же в жизни Васиной были только сладости, пришло наконец в свою очередь и горе. Черт знает откуда, летучка какая-то вроде наполеоновской[5] козлиной бороды прилетела и села к Васе на подбородок; летучку вздумали, по совету Сампсонихи, пресекать огнивом, и из этого выходило что-то забавное до слез. При каждом ударе в кремень, брызги огня так летели и в нос, и в рот, и в глаза, что Вася отдергивал назад голову, наподобие лошади с норовом, или морщился на манер того, как будто он нюхнул тертого хрену. Вслед за летучкою – не знаю, откуда и зачем – вроде бобов насели на руки бородавки. О бородавках Ионовна отозвалась так, что на руки насадили их лягушки, в то время как ее милый Вася купался в овраге в Сибирке, и что она теперь припомнила, что бородавки эти следует лечить выжиганием зажженного березового прута. Эта дьявольская операция была гораздо позабористее первой. Лечение Ионовны здесь заключалось вот в чем: березовый прут, взятый непременно из голика, обжигали до красного угля; уголь этот,
