как мехами, раздували в два рта сама мама и Ионовна, и потом уже всовывали его в бородавку так, чтобы она зашипела. Сами можете представить, как отдергивал Вася руку, когда его ужаливала такая штука. Я слыхал только одно, что при каждом втыкании угля в бородавку маленький мальчуган визжал, как поросенок в мешке.
После таких операций Вася уже, конечно, долго плакал, а по поводу новых огорчений начинались опять новые утешения. Ионовна окончательно заманивала Васю в свои поместья, на кухню, и так его бессовестно по-купечески окармливала, что бедный ребенок хлопал только глазенками, и уж ничего не мог выговорить, как только одно, что у него болит брюхо и голова. О болезнях брюха и головы Ионовна рассуждала так, что это все от черного глазу глазуна – лихого человека, и что милого Васю непременно следует спрыснуть. А за этим начиналось тотчас шептание у дверной скобы, да прысканье, да фырканье холодной водой прямо в рожицу Васи, так что испуганный мальчуган, моргая глазенками, подумывал только: «Что за чертовщину они со мной делают?» Часто, как мученика, водили Васю даже под куриный насест, по вечерним и утренним зорям, и там мама с Ионовной такие над ним строили штуки, которые никак не могут прийти в голову даже и самоновейшему и самомоднейшему французскому врачу. Но и этого всего наконец мало: злодеи-господа уговорили еще маму привить Васе оспу, и мама, как ни отнекивалась, однако вынуждена была согласиться. И вот еще новое горе.
Пришел старик в очках, нечесаный и небритый; наточил ножичек об стеклышко; сердито посмотрел Васе в глаза и еще сердитее вскрикнул: «Пораньше бы надо!» Потом засучил рукав и давай у Васи резать руку. Вася испугался, закричал, задрягал даже ногами, бросился головой в брюхо к маме, к Ионовне наконец; а мама с Ионовной точно с ума сошли – сцепили его обе за руки и так под ножик-то и подталкивают. Еще, к счастию Васи, старик-то попался верно добрый: поколол немножко руку-то, да как плюнет на ножик, обтер его об полу, крякнул и захрипел опять: «Ну, ничего, молодец, небось, – теперь уж все…» И в самом деле завернул он лениво в бумажку свое нападательное оружие; засунул в боковой карман жилета; почесал той же рукой за галстуком щетинный подбородок; протянул к тяте руку за беленьким грошиком; сказал спасибо, мотнул головой и ушел домой.
Вася с удовольствием посмотрел за ним в окошко и даже подумал: «А верно добрый был; попадись-ка я этак другому – ух! напрочь бы отрезал руку-то!»
Долго следил еще Вася глазами за стариком, задавая себе вопрос: «А что, если воротится? – ведь убегу в подпечек, право, так!» Но видя, что тот и не думает возвращаться, Вася перестал высматривать темные закоулки чулана и, как ребенок, скоро успокоился и забыл свое горе.
Между тем оспа созрела, руки разболелись, маленький баловень плакал и бередил их, и еще больше блажил оттого, что его не пускали даже и кувыркаться. Но как в мире все имеет свой конец, то и это также окончилось. Васю наконец выпустили на свободу, и он тотчас отправился к своим господам засвидетельствовать им свое нижайшее почтение и даже шаркнуть перед ними ножкой.
Барыня, Марья Александровна, верно обрадовалась приходу Васи, потому что пригласила его к себе в будуар, подвела к красивому резному столику, выдвинула ящик и предложила Васе взять из него на выбор, что он захочет. В ящике лежали конфеты, золотые монеты и ее дорогие брильянты. Вася на все посмотрел; казалось, обо всем подумал; даже что-то пофилософствовал и вытащил наконец за вихор самую красную и самую дрянную конфетку. Барыня расхохоталась; позвала ключницу Марфушу и с ней вместе еще простодушно посмеялись над бестолковостью Васи, – а Вася простодушно хотел конфетку. И стал Вася по-прежнему похаживать к господам своим, да утешать их своими бестолковыми песнями, вроде такой: «Сват Данило – посконное рыло», да беспорядочными ребячьими рассказами вроде того, как «генерал Лобков летал до облаков, да просил богов о заплате долгов, а боги отказали – ни слова ему не сказали».
Часто случалось Василий Иваныч пальцем подзовет Васю к себе, заставит его повторять скоро вывороченное на изнанку слово: «рак-я-ду», а потом, вслушавшись в речь его, внезапно захохочет во все басистое горло. Часто случалось, Марья Александровна пальчиком подзовет Васю к себе и заставит выговорам трудные для него три слова: «шит колпак не по-колпаковски», и когда Вася, переконфуженный, замешавшись, понукает свой непослушный язычишко выговорить: «непокал-кал-покаковски», – Марья Александровна засмеется над ним и даже заставит его это забавное слово повторить. А за все такие забавы Василий Иваныч и Марья Александровна, в знак ласки и привета своего, жаловали Васе к великому празднику ситцу на рубашонку, а к именинам, когда он приходил с поклонным кренделем, так и коленкорцу на штанишки.
Иногда случалось также, что Марья Александровна зазовет Васю к себе в спальню для забавы. Тут она велит, например, поймать ему за хвост муху. Вася подкрадется, хватит и окажется, что муха улетела; он следит за мухой глазами, а Марья Александровна следит за его глазами. В другой раз, она укажет на пустой потолок розовым своим пальчиком и скажет Васе ласково: «Вася, посмотри, какая там летает милая пестрая бабочка». И Вася, как любитель пестрых бабочек, смотрит вверх, ищет глазами на пустом потолке бабочку и дивится, что ее там нет. А это было вовсе неудивительно, потому что Марью Александровну занимали в это время не бабочки, а что-то другое: Марья Александровна всегда почти при этом обращалась к сестре своей, Софье, с вопросом такого рода: «Не правда ли, Софи, какие у него хорошенькие глазенки? – Смотри еще туда, Вася». И Вася еще смотрит. А старая дева Софи всегда отделывалась от сестры своей длинным университетским рассуждением о глазах с поволокой и о их привлекательном выражении, а иногда даже заканчивала и тем, что на свете, во всю свою жизнь, она видела одни только глаза – это глаза уланского корнета Шипстикова.
Часто также случалось, что Марья Александровна трепала Васю по щеке, гладила ему шею, поднимала пальчиком голову за подбородок и даже гладила его по голове, если голова не была намазана маслом. Она даже рекомендовала Васю с отличной стороны гостям своим. Но при гостях всегда случались такие обстоятельства: или Вася не может выговорить, как его зовут, и сколько ни допытываются, все как будто стыдно выговорить ему слово: «Вася», или, заупрямившись, на все вопросы гостей не ответит ни полслова, – как обыкновенно это всегда
