и смышлёная – другая подняла бы шум на всю округу, а эта, вишь как, первой заговорила.
А ещё Томаш разглядел в ней чародейский огонёк. Этой искорки не хватило бы на сильную ворожбу, но девка могла бы стать хорошей знахаркой или стеречь пламя в капище.
«Наемся вдоволь, передохну, – решил Томаш, – а потом отправлюсь в другое воеводство».
В конце концов, княжеский терем далеко. Поначалу он бежал оттуда, не зная отдыха, а когда изголодался, то начал лазить по деревенским хлевам. К счастью, коровы здесь доились прекрасно и давали чудное молоко. Не обходилось и без бед, когда люд понимал, что где-то неподалёку рыскает перевёртыш, и Томашу приходилось пересекать целую гмину[2] и останавливаться возле дальней деревушки, до которой не долетели слухи.
За это время Томаш повидал много чудного, особенно ему понравились девки, что в исподних рубахах стояли у речного берега и заговаривали бурный поток, умоляя русалок и Водяного не холодить кожу, не топить мужиков и не зазывать к себе детей. В буйный поток они вливали квас и кашу, приговаривая, что отдают самое вкусное и сытное. Слышали ли их с той стороны? Томаш не знал. К зиме-то водяная нечисть часто засыпает, но находятся земли, где русалку можно увидеть и в лютый мороз. И чем больше певучих вод, тем возможнее это.
Приозёрский край был по душе ему куда больше родного. Здесь на одну версту приходилось два, а то и три водоёма: где-то журчал прохладный ручеёк, где-то звенела речка, где-то сходил лёд с озера. До чего же славно было пить свежую воду прямиком из источника! Он жадно лакал звериным языком и вслушивался в песню. Бледные русалки и утопленницы, которые проснулись совсем недавно, радовались уходу Мораны и зазывали Томаша к себе.
– Кровь с-слуги Велес-са вкус-сная, – шептали дочки Водяного. – Ос-ставшис-сь с нами, ты ни о чём не пож-жалееш-шь, волч-чонок.
Нет уж, Томаш хотел жить и чувствовать тепло, а не барахтаться под водой из года в год. Это не лучше терема, где ему подавали лучшую снедь и рассказывали сказки вместо последних вестей. Как будто держали за глупца. Кажимер обращался к Томашу снисходительно-ласково, дарил леденцы на палочках и предлагал полюбоваться садом, а сам уходил к боярам. Шутка ли – его, младшего княжича, даже не допускали к собраниям!
Нянюшка говорила, что Кажимер слишком любит Томаша и беспокоится за него. Великий князь не хотел бы, чтобы ярмо власти пало ещё и на плечи волчонка. Побегав по свету, Томаш понял: он ни за что бы не усидел на месте и не стерпел бы подобного обращения. Подумаешь, на четыре года младше – и что? Не такая уж большая разница.
У перелеска скакали огоньки. Духи подозвали Томаша поближе. Стоило ему ступить на тропку, как позади выросла целая вереница деревьев. Они чуть ли не доставали до небосвода и закрывали бледное солнце. Томаш понял: его звал лесной господарь. Но для чего? Любопытством оказалось таким сильным, что он побежал, втаптывая первоцветы в снег и уворачиваясь от колючих веток.
Тропа петляла и исчезала за спиной, отрезая путь назад. Деревья обступали его со всех сторон, не давая свернуть с пути. Томаш бежал вперёд изо всех сил, пока не оказался на просторной поляне с кумиром[3] Велеса посредине. Слева горел костёр. Возле пламени возились белые волки, догрызая остатки сырого мяса.
Давно они не показывались. Томаш уже и забыл, как выглядел старый Добжа – вожак стаи. Он сидел в стороне и не участвовал в общем пиршестве.
– Догадываеш-шься? – едва слышно спросит Добжа.
Томаш помотал головой.
– За тобой идёт С-смер-рть, – прошипел вожак. – Но мы помож-жем… поможем тебе…
Теперь волки окружили его и уселись, словно ожидая чего-то. Кумир Велеса полыхнул на миг, и Томаш понял: звериное тело больше не принадлежало ему. Волк внутри скалился. Он хотел есть, пить и пировать с братьями, а не шататься по деревням. Зверю не сиделось в княжеском тереме, городские стены сдавливали сердце, словно прутья.
Он хотел свободы – ветра, сырой земли под ногами и крови.
«Бегай с братьями, – звучало в голове. – Бегай, бегай, бегай, волк! Пляши со слугами Мораны и бегай вокруг медведя! Празднуй!»
Томаш угасал. Ему нужна была хоть какая-то нить. На ум пришли Кажимер и Войцех. Братья! Настоящие братья, не из стаи. Люди. Не волки.
«Не волки, не волки, – повторял Томаш, ухватываясь посильнее за нить. – Братья – не волки! Моя кровь… людская!»
И он выбрался.
Лес выкинул Томаша. Упав на замёрзшую землю, он перекинулся и стал человеком. На шее висело колечко из серебра, обрамлённое волчьим мехом – ещё одна нить. Она связывала его со звериной кровью и позволяла бегать на четырёх лапах. Правда, об одном Томаш совсем забыл.
Если слишком долго пробудешь волком, то зверь начнёт побеждать тебя, а лес позовёт ещё сильнее.
Ему оставалось лакать коровье молоко по ночам, пока спали хозяева. Он не мог просто войти в дом, иначе Кажимер и Войцех сразу узнали бы и прислали гридней. И всё – здравствуй, неволя и терем с охающими нянюшками. Одним словом – тьфу, как говорили дворовые девки.
Устав от тяжёлого испытания, Томаш провалился в сон. Холод убаюкивал его, и кажется, сама Морана медленно подползала поближе, чтобы забрать душу, которую он с огромным усилием вырвал из рук Велеса.
II. Сбитень, сговор и охота
Волк и больной с овцой управится
Народная поговорка1.
Земля ещё не прогрелась толком. Рано было сеять и собирать травы. До весны оставалось всего ничего, но знал бы кто, как сильно Маржана устала от снега и холода. Те пробирались сквозь створки в горницу, когда затухала печь. Ох, и жутко становилось! Как будто нечисть трясла за руки и звала за порог.
Но время её заканчивалось. Горобовка почти оттаяла, вылезла из сугробов. Ещё две седмицы – и придёт пора сжигать чучело Мораны и печь блины.
Блины! Снедь! Перевёртыш! Маржана хлопнула себя по лбу. Умудрилась же забыть про волколака, которому обещала принести еды! А ведь надо, иначе загрызёт корову или человека. Не зря говорили: голодный оборотень – хуже любой напасти.
Наспех собравшись, она схватила корзину, положила в неё пирогов с мясом, затем накинула на плечи тулуп и забежала в курятник за яйцами. Дело оставалось за малым.
Волколак не соврал: их Марыська начала доиться на следующий же день. Но с этим плачем по Зофье Маржана совсем забыла о своём обещании. Теперь приходилось бежать к перелеску со всех ног, надеясь, что волколак её простит.
Только у самого перелеска Маржана замерла. Среди первоцветов лежал хлопец, причём голый и не из деревенских. А в руке… Боги-боги, меховое колечко, что светилось чародейской силой. Не так уж и удачлив
