не так давно, в одном сериале.
– Маленькая роль мерзавца… – благодарно улыбнулся я. – Что называется, «проходная» работа.
– Не важно, чтó вы делаете сейчас или чего не делаете, – вы навсегда останетесь Шерлоком Холмсом, – сказал он.
И, прихлебывая коньяк, развил свою мысль. Несколько новых морщинок вокруг век и на лбу, сообщил он снисходительно, складки в углах рта, которые проступают отчетливей, когда вы утомлены или на чем-то сосредоточены. Это самые заметные изменения; пустяки, в сущности. В волосах, по его словам, заметна стала седина, но они по-прежнему зачесаны назад и разделены высоким пробором, я чисто выбрит, а поношенный твидовый пиджак – от «Андерсон & Шеппард», разумеется, – и серая сорочка, повязанная галстуком в горошек, определяют мой стиль «элегантной затрапезы». Мои глаза – темные, живые, чуть навыкате – по-прежнему взирают на мир проницательно и с интересом. Ну, ему так кажется.
– Утверждаю, что именно так смотрел Холмс. – Он поглядел по сторонам. – Так и ждешь, что сейчас вдруг появится доктор Ватсон… Как звали актера, который его играл? А-а, вспомнил! Брюс Элфинстоун.
Я печально кивнул. Дорогой мой Брюс, пятнадцать раз воплотивший на экране образ доктора Ватсона, умер от рака четыре года назад. Фокса, не знавший об этом, выразил мне соболезнование, а потом поднял свой бокал в память о нем:
– Чудесный актер.
– И человек замечательный, – добавил я. – Сомневаюсь, что без него эти фильмы имели бы такой успех.
Мой собеседник смотрел на меня так пристально, что мне стало неуютно.
– Ради бога, – вдруг произнес он. – Сделайте это для меня.
Я удивился:
– Что именно?
– Не знаю. Когда все это минует, вы уедете отсюда и больше никогда меня не увидите.
– О чем вы?
– Поглядите на меня. Примените ко мне ваш дедуктивный метод. Что скажете?
Я наконец понял, что он имеет в виду. И засмеялся:
– Но я ведь всего лишь актер, дорогой друг.
– Прошу вас. Вы не представляете, как это для меня важно.
Все еще не отойдя от удивления, я долго смотрел на него. Потом изобразил улыбку. Почему бы и нет? Это забавно, а мне все равно нечего делать.
– Вы занимаетесь спортом, – сказал я. – Вероятно, теннисом.
– Верно.
– Вы левша.
Он быстро оглядел свои руки:
– Ого… Неужели так заметно? В детстве меня переучили… Я даже часы ношу на левой руке. Как же это вы поняли?
– В кинематографе мы это называем jump cut[11].
Я взял со стола спичечный коробок и бросил ему. Он поймал его в воздухе. Потом, явно сбитый с толку, уставился на меня.
– Все инстинктивные движения, – пояснил я, – вы делаете левой рукой.
– Черт возьми! – расхохотался он.
Я решил отважиться кое на что еще. Этот испанец был забавен, а игра начинала мне нравиться.
– Кроме того, – добавил я, – как раз когда вы брились утром, полчаса не было электричества.
На этот раз он уставился на меня с открытым ртом. И не сразу ответил:
– Ну, это уж и вовсе немыслимо… Как вы догадались?
Я дотронулся до левой щеки, выбритой чище, чем правая:
– Со мной случилось то же самое. И полагаю, что в окно вашей ванной комнаты свет падает справа.
– Да! – вскричал он в изумлении.
– А у меня – слева.
– Это поразительно! – повторил он.
– Вовсе нет. Это элементарно…
– …дорогой Ватсон? – подхватил он.
– Да.
И мы оба расхохотались. Сидели мы уже довольно долго. Закурили еще по сигаре, а он спросил еще порцию коньяку. Я старался как мог отвести глаза от его бокала, а мысли – от изысканно-французского аромата, которым от него веяло.
– Неужели вы и впрямь так глубоко вжились в своего персонажа? – спросил он.
– Я сживался с ним пятнадцать лет. Десятки раз перечитывал все романы и рассказы. Хороший способ постичь характер героя. Почти все, что вы услышали сейчас, не является плодом моих собственных умозаключений.
– Как-то грустно это прозвучало. Вы недовольны?
– О-о, нет, что вы! Доволен. Я получил большое удовольствие, но с другой стороны – закоснел в этом персонаже. И боюсь, меня знают и помнят только по этой роли.
– Нет, отчего же? Я вот помню и всяких очаровательных негодяев в вашем исполнении. К примеру, в «Приключении на Суматре» или этот наемный убийца в «Мести Пардельянесов»… Уж не говорю про зловещего сборщика налогов из «Королевы Кастилии»… – Он устремил на меня взгляд, полный почти религиозного благоговения. – Скажите, а Грета Гарбо – она какая?
– Красивая. Застенчивая. Чувствительней сейсмографа.
– А правда ли, что она, как истая шведка, любит крепкие напитки?
– Она пьет водку так, словно это пиво.
Я отвечал немного рассеянно, потому что внимание мое отвлекла та самая англичанка, которую я давеча приметил в ресторане. Она появилась на террасе в сопровождении Жерара, они о чем-то расспрашивали Эвангелию. Дама заметно нервничала.
– Очень приятно, что вы помните мои фильмы, – сказал я.
– Шерлока Холмса играли и продолжают играть многие, но с вами не сравнится никто.
– Только не думайте, что это очень уж радует того, кто играл и роли классического репертуара, – ответил я не без горечи. – Тридцать две роли в семнадцати драмах Шекспира, два десятка фильмов, где я воплощал другие образы… Все это кануло в Лету. Всех поглотил великий сыщик.
Я развел руками, безропотно приемля свой удел, и снова взглянул на англичанку. Она села у самой двери, словно в ожидании чего-то. Жерар как будто старался успокоить ее. Я увидел, как Эвангелия пересекла террасу и спустилась по лесенке в сад, примыкавший к отельному пляжу.
– А что вы тут делаете? – спросил я, вновь уделив внимание своему собеседнику.
Он ответил без экивоков и без утайки. Оказался почти случайно, по завершении романа с несчастливым концом. Его возлюбленная, замужняя дама, впав в ярость из-за того, что он не одобрил ее намерения развестись, решила с ним порвать. И вот два дня назад, после бурной ночи, полной упреков и споров, он собрал чемоданы и попросил погрузить их на паром. Ему повезло: он попал на последний, как оказалось, рейс на Утакос, перед тем как из-за шторма всякое сообщение было прервано. Ждать следующего у него уже не было времени.
– Вы, надо думать, холосты, – предположил я.
– К счастью.
– И чем заняты?
– Пишу романы.
– Ах вот как?! Быть может, я читал что-нибудь ваше.
– Вряд ли. Это низкопробные романчики – детективы или вестерны, – которые выходят в Испании и в Латинской Америке. За исключением одного короткого рассказа, их не переводили. Пишу под двумя псевдонимами – Фрэнк Финнеган и Фокс Грик. – С видом сообщника он прижмурил глаз. – Как вам?
Я улыбнулся:
– И кто же пишет про Дикий Запад?
– Грик, разумеется. Второй, Финнеган, специализируется на платиновых блондинках и пьяных частных сыщиках.
– Подумать только… Я впечатлен.
Он весело расхохотался:
– Не уверен, что вы это всерьез. Но знаете, у меня очень недурно получается.
– Нет, я говорю искренне. С романами из жизни ковбоев и индейцев я не очень хорошо знаком, но мне всегда было интересно, как устроены детективы. Я читал и перечитывал их немало – в эпоху Холмса, разумеется, – и разных авторов.
– Даже перечитывали?
Мой собеседник явно был польщен. Я весело подтвердил:
– Если не считать титанов-классиков, эти книги – единственное, что стоит читать по два раза.
– Понимаю. Первый раз – чтобы разгадать тайну, а второй – чтобы понять, как она возникла. Вы это имеете в виду?
– Именно это. И сильней всего меня восхищает повествовательное мастерство обмана.
Он кивнул, явно обрадовавшись:
– Мне нравится ваш взгляд, потому что вы совершенно правы. В хороших романах с тайной отгадка на виду с самого начала.
– Но при этом припрятана, – уточнил я.
– Совершенно верно. Вы, должно быть, замечательный читатель.
Я скромно потупился – ну, насколько может позволить себе актер. Скромность никогда не бывает чрезмерна.
– Приличный, – ответил я. – На то есть биографические причины. От участия в этих фильмах у меня появились кое-какие привычки.
– Это чудесно! – Он смотрел на меня с восхищением. – Сам Хопалонг Бэзил собственной персоной…
– Так или иначе, мне кажется, что для сочинения детективов нужна виртуозная литературная техника.
Он неопределенно пожал плечами:
– Пожалуй, тут важней другое – умение отказаться от того, что принято называть «серьезная литература».
Я поднял брови:
– Мне кажется, вы
