Я (Капер) попал в группу молодёжи, переодетых и в форме – нас велели расстрелять. Навстречу немцы вели колонну пленных и гражданских. Услышав, что нас ведут расстреливать, офицер встречной колонны к нам присоединил 6 человек, среди них был еврей, лет 60. Над евреем начали издеваться. Один немец крикнул: «Иуде!» тут же с него стянули брюки, чтобы убедиться, что ему сделали обрезание. Другой немец предложил сделать второе обрезание. Они все хохотали. Выхватив нож, резанули. И сейчас у меня в ушах стоит его дикий крик.
Лагерные помощники нацистов издевались и над женщинами. Так, например, они впрягали евреек в повозки с грузом, на головы одевали разрисованный балахон и заставляли их этот груз везти. У них бригадиршей была русская женщина – Логвина, любовница Антона. Женщины этой бригады были пострижены наголо, до поясницы на них не было одежды, а ниже прикрыты тряпками, спины и головы исполосованы нагайками.
Евреев отправляли на тяжёлые физические работы, подвергая издевательствам, унижения, побоям. Утром давали кусок хлеба и черпак баланды, а вечером – черпак кофе. Их убивали за отказ от выполнения любых распоряжений, за непослушание. Сюда доставляли евреев, военнопленных и уцелевших в массовых расстрелах. Здесь они работали, над ними изгалялись, мучили и убивали. В камерах содержали по 50—60 человек. Лица их были окровавленными. Вечером в камеры не возвращалось, минимум, 10—15 человек. Во время работы обессиленных добивали палками. Умирали люди от непосильной работы, холода и голода. Но всегда убивали утром за опоздание на построение. За побег одного убивали 15 человек.
Украденное детство (продолжение)
Орали динамики, звучала музыка, раздавался звон посуды, скрипели колёса, слегка заглушающие звуки выстрелов. Лукьяновку заливала толпа из еврейского Подола, где с незапамятных времён жили сапожники, угольщики, портные. Грязные, неухоженные дворы, зловонные кучи мусора, покосившиеся дома и сараи, выгребные ямы туалетов с крысами и роями мух – всё это представлял собой еврейский Подол, пропахший смесью гнили и сохнущего белья. Ходили слухи, что евреев поведут в гетто. Но со стороны Бабьего Яра раздавались размеренные пулемётные выстрелы. Улица Артёма достаточно длинная. Очень долго продолжалось шествие гудящей толпы, с толкотнёй, плачем детей, неустанными разговорами. Улицу перегородили проволочные заграждения и противотанковые ежи с проходами посередине в оцеплении немцев и украинских полицаев. Те, кто был в передних рядах, видели, как чемоданы, узлы, вещи и продукты отбирались и складывались по разным сторонам дороги, а людей пропускают вперёд партиями. Что чувствовали эти обречённые на смерть люди – остаётся только предполагать. Отобранные группы людей проходили между двумя рядами солдат с резиновыми дубинками, палками и собаками. И на головы несчастных то и дело сыпались удары, и слышалась команда: «Шнель! Шнель!» На людей, падающих на землю, спускали собак. Евреи, обезумевшие от страха и унижения, вышли на площадь, сплошь усеянную обувью, одеждой и бельём. И толпу голых, избитых дубинками и ногами людей уводили на верную смерть.
Берта с детьми шли в колонне до угла еврейского и христианского кладбищ. Там была установлена сторожевая будка с шлагбаумом, за который людей пропускали партиями по 300—400 человек. Раздевали только тех евреев, у которых были ценные вещи и одежда. У семьи Сидько не было ничего ценного, и мать с детьми пропустили через второй шлагбаум. В первый день расстрела всех евреев подряд, без сортировки, пропускали за второй шлагбаум и расстреливали. А 30 сентября началось разделение здоровых мужчин, детей и женщин – по отдельности. Женщины оказались в центре площади, мужчины справа, а женщины слева и ближе к краю оврага. Молодых, красивых женщин раздевали догола и забирали в солдатские бордели. Крепких мужчин отправляли на работу. Детей направляли во врачебные центры для медицинских испытаний. Гришу и Мишу Сидько послали в группу детей возрастом 6—13 лет. А Берту с дочерью Кларой 3,5 лет и четырёхмесячным сыном Володей направили прямо на расстрел. Мальчик родился 21 апреля, в день рождения Ленина. Поэтому его и назвали Володей. Клара увидела, что братьев уводят, и побежала навстречу к ним с плачем: «Миша, я хочу на ручки!» но полицай догнал её и ударил кулаком по голове. Девочка упала на землю. Тогда полицай наступил на неё сапогом и задавил. Увидев это, Берта потеряла сознание. Ребёнок выпал из её рук на землю и начал кричать. Тогда тот же полицай подошёл к ним, сапогом задавил ребёнка, а его маму застрелил. После всего увиденного Гриша поседел.
Время шло к вечеру. Полицай, который охранял группу детей, с Мишей и Гришей, стал отпускать детей по одному. Тогда все наперебой стали его просить отпустить их на свободу. Он не выдержал и скомандовал по-прусски: «Разбегайтесь!» И дети бросились врассыпную к проволоке, которой был ограждён Бабий Яр. За ними никто не гнался. Полицай сделал первый предупредительный выстрел в воздух, а потом пальнул по детям. Но большинству пацанов удалось уйти в сторону села Святошино, где было достаточно много дворов, огородов, скота (30—40 человек). К вечеру Миша с братом Гришей попали в пром. зону, к зоопарку, расположенному на окраине Киева. Оттуда вернулись домой. Через два дня опять к ним пришла дворничиха Лушка и сдала детей в полицию. Их привели в гестапо на улицу Короленко, 15 и бросили в камеру, расположенную в подвале. Там находились взрослые евреи, партийные работники, военнопленные солдаты. В подвале были двухъярусные нары, занятые заключёнными. Не было практически ни одного сидячего места. Во дворе гестапо шли расстрелы. Умерших вытаскивали за ноги и свозили в Бабий Яр. Там братья пробыли больше трёх недель с ноября по декабрь. Шли непрестанные допросы, после которых полуживых людей затаскивали обратно в камеру. Там они умирали один за другим на глазах детей. Когда очередь дошла до Гриши и Миши, их повели на допрос на второй этаж. В отдельной комнате для допросов сидел офицер, при котором была овчарка, и переводчик. Во время допроса Мишу и Гришу спросили – какая у них фамилия, национальность и возраст? И они ответили, что по национальности украинцы. Тогда переводчик подтвердил офицеру, что оба они украинцы, соседи, и что он знаком с их родителями. переводчиком оказался фольксдойч Иван Иванович, проживающий по адресу Желянская, 43. Пётр Сидько был дружен с ним по-соседски. Таким образом, немец спас их от смерти. Выписали на двоих общий аусвайс с записью о подтверждении их украинской национальности и отпустили восвояси. И опять братья вернулись домой. Показали Лушке свой паспорт, и она отстала от них.
Шла зима, было очень холодно и сыро. И Гриша с Мишей притащили из товарной станции чугунную буржуйку, занесли её в подвал и там согревались. Вытяжную трубу вывели в окно. До войны в подвале было две комнаты. В одной из них жил управдом – двоюродный брат отца Кузьма Иванович Сидько, а во второй – родители Миши с семьёй и дворником. И вот их соседка с третьего этажа Софья Кондратьевна Криворот и её 16-ти летняя дочь Галя заметили из окна дым, и спустились к детям в подвал. С тех пор все они стали жить в подвале одной семьёй. Намного позже, уже находясь в Израиле, Михаил Сидько получил от Гали письмо следующего содержания:
18.01.04
«Дорогой Миша! Спасибо за письмо и заполнение карточки спасённого. Письмо с документами мне доставили 14.01.04 г. на почте, так как конверт оказался вскрытым (как мне потом объяснили, из-за большого объёма). С этими бумагами я пошла в еврейский совет Украины. Консультант внимательно их прочла, откорректировала и предложила отправить тебе карточку для заполнения с учётом моего описания. Внимательно заполни, правильно напиши свою национальность «еврей по маме». Я в свою карточку внесла изменения согласно твоему письму (о приюте), ты можешь, что считаешь нужным, изменить.
На основании твоей карточки и моих данных украинский еврейский совет подготовит ходатайство в израильский совет о присвоении мне статуса Праведника. К этому прилагаются копии моей и твоей карточки. Без этого я ответ им не могу направить. Прошу тебя не медлить с ответом. И хочу дать тебе совет – ты должен гордиться своей национальностью и не повторять, что ты в Украине был украинец. Мне всё время вспоминается, как при первой нашей встрече в подвале ты твердил слова твоей мамы: «Помни, что у вас с Гришей всё равно одна кровь». И это справедливо. Ты должен знать, что я разыскивала тебя. В Израиле ни на минуту не думала о каком-то вознаграждении, о статусе, мне просто хотелось, чтобы моя лучшая подруга, Сарра, получила подтверждение из твоих уст о нашем с мамой участии в вашем спасении, о котором я могла рассказать только самым близким людям. Я с Саррочкой дружу с 1946 года, мы друг другу помогали. Её брат, Шац Борис, известный в Украине, да и в других странах художник. Он долго сопротивлялся переезду в Германию с женой к её дочери, но всё же уехал и там умер в 2002 году. Мне Саррочка прислала две его картины и свою работу художественную – цветы на керамике. Мы с ней все годы (с 1990 года)
