заключен мир.
Светозар вызубрил дюжину слов — «В атаку!», «Жги!», «Уходим!», «Ныряй!» и тому подобное — но поделиться этими знаниями ни с родителями, ни с невестой, не успел. Такой же умник настрочил письмо домой, хотя их предупреждали о секретности и неразглашении, и огреб наказание после проверки цензора.
Так у Светозара обнаружилось умение учиться на чужих ошибках: в письмах он упоминал только о сытной армейской кормежке и скупо хвалил начальство. Матушка с отцом в ответ писали редко, а невеста еще реже. Новости из Ромашки казались какими-то блеклыми, как будто воспоминания о юге проморозила длинная Северо-Оленья зима, сменившаяся весной, почти ничем от нее не отличавшейся.
После учебки Светозара перевели в воинскую часть, располагавшуюся на побережье Трескового залива. Казармы и аэродром прилепились к городу Сельденбургу, основанному рыбаками-медведями в незапамятные времена, позже захваченному волками, неоднократно переходившему из лап в лапы, и оставшемуся в составе воеводства после уточнения границ. Идеальный прыжок с парашютом и приземление без сучка и задоринки — некоторых из самолета выталкивали, один сослуживец ногу сломал, второй руку — подарило Светозару увольнительную на сутки. И он, всегда державшийся в стае, неожиданно для себя решил выйти в Сельденбург в одиночку.
Полгода изменили мир и самого Светозара. Он стал еще выше, шире в плечах и суше — он не врал в письмах, кормежка была сытной, просто невкусной. Фигура изменялась не от недоедания, от постоянных физических упражнений, кроссов в полной экипировке, занятий по рукопашному бою с инструкторами. Глядя на свое отражение в зеркале, Светозар отметил, что начал выглядеть опаснее. Прежде ему казалось, что он альфа хоть куда, мизинцем троих уложит. А сейчас понял — нет. Светозар из Ромашки брал наглостью и задором. Светозар из Сельденбурга обладал расчетливостью и выносливостью — их еще развивать и шлифовать, но основа уже появилась.
Сослуживцы шепотом сообщили ему адресок борделя. Светозар поблагодарил, еще не зная, понадобится ли ему эта информация. Деньги у него были — немного, но на вкусную еду и гостиницу хватало. Он планировал выйти в город, осмотреться и понять, что ему хочется. И утром, после построения, в первый раз вышел за ворота не в строю, без присмотра старших по званию.
Умение учиться на чужих ошибках посоветовало пройти мимо отделов с алкоголем, не тянуть руку к бутылке пива ни утром, ни вечером. Попадешься патрулю, отправят в комендатуру, а потом гауптвахта и никаких увольнительных. Нет уж. Разбазаривать достижения Светозар не хотел, поэтому отправился бродить по городу, останавливаясь в кафетериях и пекарнях. Дома выпечки с рыбой не было: начинку делали из фруктов, картошки, квашеной капусты, мяса и ливера, редко — из грибов. А тут от сдобно-рыбного духа слюнки текли. Светозар позавтракал десятком расстегаев, пообедать решил кулебякой, в которую начинку складывали слоями и разделяли блинами, выпил две чашки горячего киселя из клюквы и пошел по улице с пакетом соленого печенья с рыбьим жиром. Вкус был странный. Дома матушка на Покров и на Проводы Зимы пекла традиционное волчье печенье на смальце, выпечка была неуловимо похожа и непохожа. Светозар печенье съел, и даже крошки из пакета на ладонь вытряхнул и вылизал, но решил, что в следующий раз лучше купит на эти деньги пару расстегаев.
Он ел любую выпечку, хотя почтмейстер Арина Родионовна неоднократно предрекала, что у него кусок хлеба поперек горла встанет, когда он в возраст войдет. Пока не вставала. То ли в возраст не вошел еще, то ли не нагрешил, то ли Хлебодарная благосклонно относилась к батиному сыну за то, что батя ее глубоко уважал.
Светозар шел по улицам, разглядывая дома, сравнивал с Ромашкой и удивлялся. Здесь жилье было другим, хоть и из кирпича. В Ромашке строили как Камул на душу положит, иногда украшали ставни резными деталями, иногда ворота. А тут, в Сельденбурге, в центре, почти каждый дом можно было назвать особняком — большим или маленьким. Кругом лепнина, двери с медвежьими мордами, держащими в зубах кольца. Похожие особняки Светозар видел в Лисогорске, куда их дважды возили на экскурсию, только там волки дома охраняли. Сейчас, при взгляде на здешние дома и при воспоминании о Лисогорске, заворошилось и облеклось в слова желание: «Тоже хочу жить так. С резной дверью, массивными решетчатыми ставнями, почти никогда не закрывающимися. С высоченными потолками, чтобы не приходилось пригибаться или биться головой о притолоку. С кованым крыльцом».
Он мысленно поблагодарил батю — за выбор жизненного пути, на котором не так уж и много преград. Огляделся по сторонам, посмотрел на шпиль молельни Феофана-Рыбника, и решил зайти. Сказать медвежьему богу спасибо за гостеприимство.
Глава 4
Молельня чем-то напоминала луковицу. Круглое здание, небольшой купол, и шпиль-стрелка, вытянувшийся к небу — как будто проросший сеянец по весне. Светозар переступил порог с опаской, а потом увидел возле алтарной чаши волка и приободрился. В молельне не было фресок или мозаик. Синие, голубые и белые тона, пол, вымощенный шероховатой плиткой разных оттенков — от белого до темной морской волны. Возле дальней стены стояла — вернее, сидела статуя. Не медведь, не взрослый двуногий. Ребенок, мальчик с медвежьими ушками, поджавший под себя ноги и прикасавшийся к крупной рыбине. Рядом со статуей дымилась и хранила пепел скруток алтарная чаша — почти как дома. А вдоль стен тянулись ряды подсвечников разной высоты, и в них, кое-где, горели странные свечи — синие, сизые, зеленые. Оплетенные травяными нитями и сухими листьями. Оплетка сначала пропитывалась горячим воском, а потом сгорала вместе со свечой. Светозар постоял, посмотрел, припоминая, видел ли он что-то похожее, но так и не вспомнил. Он слышал о заговоренных свечах, которые лили два или три мастера из шакальего племени — пекарь себе такие свечи заказывал, но никому не показывал, только молва доносила. Оплетали ли шакалы свечи травой? А кто его знает. Наверное, об этом можно почитать, если нужная книжка найдется в библиотеке, но Светозар себя знал — до библиотеки он не дойдет.
Из неприметной двери за подсвечными рядами вышел жрец Феофана — седой медведь в темно-синей хламиде, усеянной серебристыми рыбками. Светозар решил, что пора линять, но его остановили. Медведь пожелал ему доброго утра, поинтересовался, пришел он просить о помощи, просто любопытствует или хочет поставить свечу о здравии.
— Я посмотреть, — честно сказал Светозар. — А свечи дорогие? Мне бы одну, бате надо, а то у него голова болит, он контуженный.
— Пойдем, — сказал медведь.
