— Простите, я не очень внимательна. Слишком много сегодня впечатлений.
— Понимаю, не все сразу. Я лично буду помогать вам, Дора.
(Он назвал мою школьную кличку, полученную однокашниками путем извращения фамилии!) — Дора Кристель! — звучит.
— Неплохо, — согласилась я. И совершенно очевидно, что фамилия Помидорина на визитке Домоправительницы, могла бы исказить облик не только самой дамы, но и всего архитектурного сооружения в целом. Помидорина — хороший псевдоним для председателя садового кооператива.
— Вы обиделись? — он настороженно заглянул в мои глаза и я поняла: он чуткий и внимательный. А насмешничать любит не меньше меня, делая аппетитную смесь из подчеркнутой галантности и скрытых серьезностью приколов.
— Уж если я вышла замуж за студента-физика, заумного заику ради отречения от сельхозфамилии, то, разумеется, вопрос для меня был болезненный.
— Удачный брак, — улыбнулся Блинов. — Робкий студент оказался далеко не из последнего десятка. Вы благополучная женщина.
— Все вовсе не так, Виталий Робертович. Да, Кристель сделал карьеру. Но он уже не мой муж. В анкете не указано, что мы развелись. Вернее, разошлись. Юридически факт еще не оформлен.
— Понимаю, это совсем нелегко — разрывать семейные узы… — пробормотал Блинов и мне почему-то стало совершенно ясно, что и про мое одиночество и про Кабирию он знает давно. Знает — и все! И еще то, что о трудностях расторжения уз он говорит не понаслышке. Мы обменялись взглядами кошачьего бессловесного уровня. Посидят наши хвостатые братья меньшие друг против дружки минут пять, неотрывно глядя в глаза — и всю информацию считали.
По лицу Блинова пробежала тень, он отшвырнул окурок не глядя и аккурат попал в изящную урну, изготовленную, сразу видно, не дешевым дизайнером по мотивам греческой амфоры. Встряхнулся, как большой пес после купания и уверенными шагами направился к рощице хиленьких посадок.
— Скорей бы, скорей бы лето! — Блинов погладил ствол деревца, — Как славно погреться на солнышке под шум прибоя, в кипарисовой тени.
— А покататься на волнах! Все школьные годы родители возили меня в Крым. Какой-то очень компетентный доктор опасался, что у бледненькой худышки могут появится проблемы с легкими. Но два месяца я все же сидела у бабы Насти в деревне на парном молоке и яблоках… — я замолкла, испугавшись, что сейчас выложу ему про себя все. И не остановлюсь, даже если он уйдет, если повалит снег и я окоченею здесь, на верхотуре. Рассказывать, рассказывать, метать бисер своих драгоценностей перед этим таким понятливым увальнем… И делиться болью… дорогая моя рыженькая мамочка… милый папка — застенчивый бородатый старикан, вам было едва за полтинник. После двадцатилетней разлуки с Крымом потянуло к морю. С осени цвели предвкушения и мечты. «А я последний раз монетки с причала не бросила. Ты так торопил в такси!» — вспомнила мама примету: подарил волнам пятачок — пусть ждут, ты непременно вернешься. «Бросишь теперь, сразу, как приедем», — улыбнулся ученый муж над женским суеверием. Они не вернулись. Никогда больше не вернутся — ни к морю, ни в свой дом. Зря ждет на вешалке мамин любимый мохнатый жакет и папкина, такая уже немодная, скукожившаяся от ненужности дубленка… В глазах потеплело и нос набряк. Я отвернулась.
— Извините, Дора. Гибель ваших родителей — страшная нелепость. Я так неловко задел вашу боль…
— Ничего… Уже десять лет я не летаю самолетами. Не от страха. Из принципа. Не опасайтесь растревожить мои раны — в них достаточно соли. От слез.
— Если раствор перенасыщен, соль образует кристаллики и выпадет в осадок.
— Процесс уже пошел. Спасибо за бережное отношение с хрупкими вещами, — я натянула на голову ангорский шарф и постаралась выглядеть по свойски. Не превращать же приятный разговор с приятным человеком в лирику? Что собственно произошло? Опять фантазии разыгрались? Милое, но совершенно деловое общение. В общих чертах мне предложены дружеские отношения на базе профессиональной заинтересованности. Господин разведчик дал мне понять, что не склонен к формальному общению и что знал больше, чем отмечено анкете, больше, может, даже чем знаю я! Про физика Кристеля, во всяком случае. И намекнул, что с моей стороны требуется полная откровенность. Тихое или не очень обожание, вероятно, входит в постоянный комплект его общения со слабым полом.
— Какие хиленькие клены. Почему все прекрасное так трудно приживается в этом климате? — он резко погрустнел, вспомнив о чем-то личном. — Нет, я не сдамся! Дождусь, когда здесь вырастет парк! У каждого человека должна быть любимая аллея, в которой он может бродить, шурша в сентябре палыми листьями, а в мае — целоваться!
— Рай — это сад на крыше, — лирически подержала я тему вычитанной где-то фразой.
Господин Блинов подавил вздох и отогнал беспокойные мысли.
— Вы озябли. Размечтался, простите, — морщинка между бровей разгладилась, он придержал пятерней разметанные волосы.
— С завтрашнего дня приступаете к исполнению своих обязанностей. У бухгалтера получите аванс. Первого апреля в честь открытия нашего домового ресторана состоится банкет. Я хотел бы представить вас жильцам.
3
…Боже! Контрасты убивают. Но уж если выжил — здорово взбодрился. Почувствуйте разницу: моя «распашонка» в пятиэтажке, хроническое безденежье — и аванс 300 баксов! Вечерний телепросмотр очередной страшилки про маньяка с растерзанными на помойке неграми и — представительный банкет в ресторане! А подмигивавший пьяненький слесарь-сосед и господин Блинов? Так не бывает…
С протокольной лаконичностью отмечу, как провела эту неделю: — работала над собой, подчитывала правила хорошего тона и энциклопедические словари, написала «воскресную проповедь» для милой газеты, отношения с которой не хотела порывать. А главное, перерыла у верной подруги гардероб в поисках достойного туалета, подобающего моему статусу — с одной стороны, и потенциальным возможностям — с другой. Мне требовалось нечто монашески скромное и не менее влекущее, чем наряд танцовщицы фламенко. Этакая всесокрушающая, прущая изнутри манкость.
Волосы предпочитаю носить в свежевымытом, естественном (после окраски в «золотой блондин») состоянии. И еще. Признаюсь в пороке — не одобряю занудный минимализм! Ну с чьего издевательского распоряжения сережки, бусы, брошки, колечки, бабушкины браслеты, нежные кораллы, переливчатый перламутр, таинственный малахит, лакомая, как щербет, бирюза объявлены персонами нон грата на празднике моды и обречены храниться в шкатулке, а мы все вынуждены изображать из себя замордованных бытом «натуральных унисекс-вумен» и смотреть ежедневно на совершенно опресненных отсутствием женственности теледам? Глазу не на чем отдохнуть. Колония строгого режима с повинностью безграничной болтливости. Сейчас не время, я бы раскрыла вам тайну о тех, кто диктует моду. Не вникая в теорию намекну: первое — они не любят себя. Разве человек, хорошо относящийся к себе, даже за очень большие бабки станет добиваться репутации совершенно сдвинутого идиота или мутного извращенца? Во-вторых: их тошнит от того, что они делают. А как не затошнит? Вы видели репортаж с последнего сезона моды? При этом следили за своей мимикой? Приблизительно то же выражение, что при знакомстве с садовым сортиром. Третье — они ненавидят людей. Вся неутомимая деятельность самых одиозных кутюрье вдохновлена завистью к коллегам и ненавистью к людям — человеческому телу, душе, мыслям. Да они над нами издеваются, заставляя делать вид, что мы обожаем идиотов и готовы платить бешенные деньги за отрыжку скудной, истерически нищей фантазии! Глядя на слоняющихся на подиуме вампиресс в полуобнаженке, моя бабуля непроизвольно перекрестилась: «хай бы вы усе сгинули, лахудры бисовы!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
