Оскар, развалившийся на подушке, мрачно ухмыляясь и потягивая коньяк, посмотрел на Корелли долгим сонным взглядом.
— А не пошел бы ты…
— Ну, Оскар, дорогуша, ну спой, спой нам!..
— Разойдется он? — спросил я Фатьму.
Она кивнула. Глаза ее блестели. Она поглядывала по сторонам, облизывала губы, хмурилась. Наконец возбуждение нашло выход. Она скомандовала:
— Хватит его уговаривать. Начинай, Ось! «Розы»! Мы подтянем! Да, девушки?
И почему-то наморщила нос. Ох, Фатьма! Ох, Пацанка!
Так и вышло, как сказала Фатьма. Куно поднес «Вельтмайстер» к губам. Девушки стали подпевать. Оскар прищурился и запел.
— Тысячу роз ты мне принес, — пел Оскар, и я с удивлением ощутил, что меня охватывает странное умиление, сердце забилось сладко и тревожно.
Это была одна из песенок, поражающих необычайной глупостью текста. Ты мне принес тысячу роз, больше, чем я ждала, — можно подумать, что героиня рассчитывала получить от своего поклонника, например, девятьсот роз. И все же хриплый голос Оскара мгновенно свалил меня на обе лопатки, как жалкую козявку, вынудив со сладостным бессилием барахтаться в своей собственной подсознательной сентиментальности.
Оскар пел, едва приоткрывая рот. Неповторимый счастья миг, — глаза его были полузакрыты, и на лице отражался откровенный, и поэтому какой-то подкупающий цинизм, смягченный едва заметной грустью все познавшего человека. Тысячу роз, тысячу роз, больше, чем я ждала, — Оскар издевался над дурацкими словами, и в этом было некое неизъяснимое своеобразие; мы слушали с волнением.
— Браво, Ось, ты гений! Ох ты! О-о, ну здорово! Фу ты, черт! — ликовал Корелли.
Слушатели хлопали. Девушки озирались с гордым видом — вот он какой, наш Оскар.
Ему протянули кружку.
Девушки спели несколько песенок.
…проснулась утром, надела платье…
…чтобы все знали в мире, как тебя я люблю…
…в теплой и бархатной летней ночи неумолчно звучит теперь шейк, шейк, шейк…
…славных женщин берут, славных женщин бросают…
…один лишь раз мне довелось побыть с тобой…
Потом Марина по-русски запела цыганский романс.
…в да-али бесконечно… твой страстный поцелуй…
От этого романса наша сдержанность окончательно испарилась.
— Owhenthesaintsgomarching, — хрипел Оскар, Ящик отодвинули в сторону, и начальник лагеря — тихий, добрый человек — вскочил с места и пустился в пляс, извиваясь всем телом. Фатьма смотрела на него, ноздри ее вздрагивали; радостно взвизгнув, она тоже вскочила; Owhenthesaints! — все орали, вопили, хлопали в ладоши; Фатьма изгибалась во все стороны, словно в ее теле не было костей; я смотрел на нее, в голове у меня что-то гудело и торжественно било в литавры, я пел: Iwanttobe; Кровь бурлила в жилах, красные и белые кровяные шарики обгоняли друг друга вроде мотоциклистов на кольцевой трассе в Пирита, мускулы ныли, перед глазами мельтешили какие-то джунгли, ночные костры, блестевшие от пота черные тела, все это было как далекое неясное воспоминание, — когда святые маршируют. Шум стоял оглушительный, теперь должно было что-то случиться, — казалось, вот-вот разлетятся в клочья брезентовые стены большой палатки, они не выдержат тихого веселья скромных эстонцев, нервы натянуты, глаза блестят, — да, сейчас должна наступить какая-то развязка, и она наступила: дикий, исступленный вопль Фатьмы вдруг заглушил всеобщее безумство. Задыхаясь от хохота, мы повалились на землю. Начальник лагеря — директор средней школы и член месткома — был крайне смущен своим поведением.
Тяжело дыша, Фатьма распласталась рядом со мной.
Она не сводила с меня глаз.
— Не угодно ли — вот, молния сломалась, — сказала она немного погодя и повернулась на бок. В боковой прорехе голубых джинсов виднелось розовое белье.
— Завтра починим, — пробормотал я, глядя в сторону/
— Да ладно, — со злобой прошептала Фатьма, хватая меня за руку; я рухнул на нее как бревно, тонкие горячие губы прижались к моим губам, мелкие острые зубки укусили меня. «Белка», — мелькнула мысль.
— Вы воображаете, что я сплю, а я наблюдаю, я начеку, я все вижу, — бормотал Корелли с закрытыми глазами, когда я совершенно потерявший голову, ничего не соображавший и счастливый, сел на свое место. Фатьма продолжала лежать.
Девушки делали вид, что ничего не произошло. Сассияан беседовал с Мариной. Начальник лагеря с жадностью ел бутерброд, Оскар разглядывал пустую кружку.
— Не угодно ли, я, кажется, напилась, — сказала Фатьма, не открывая глаз. — Наверное, надо поспать. Отведи меня.
Мы выбрались из душной палатки. Хелла, сидевшая у выхода, тихо спросила:
— Вы проводите ее?
— Да, — прошептал я.
— Чудесно, — сказала Хелла.
Было еще темно, — вероятно, около половины третьего. Фатьма протянула мне свои туфельки.
— Промокнут, — сказала она.
Я шел впереди, раздвигая ветки. После недолгих поисков мы нашли палатку начальника лагеря. У входа Фатьма прижалась ко мне всем телом. Мы поцеловались.
— Я такая глупая да еще такая влюбчивая, — прошептала она печально. Ох, Фатьма!
Мы забрались в маленькую палатку; там было прохладно. Фатьма бросилась на мою постель.
— Фу, какая жара! Пожалуйста, помоги мне раздеться.
— Тебе в самом деле жарко? — прошептал я.
— Конечно. Я прямо задыхаюсь. Снимай с меня все поскорей.
Непослушными пальцами я стянул с нее свитер. Затем взялся за узкие джинсы. Хотя молния была сломана, дело подвигалось медленно. Теперь и мне стало жарко.
— Погоди, погоди, зачем обе сразу, — проворчала Фатьма, лениво приподнимая ногу. Аккуратно сложив, я положил ее одежду на свою дорожную сумку.
— Блузку тоже, пожалуйста! — сказала Фатьма.
Я снял с нее и блузку.
— Ну? — сказала Фатьма и худенькими руками притянула к себе мое пылающее лицо. Минуты две я лежал на ее полуобнаженной груди, уткнувшись носом в шею. Ее бок и бедро жгли меня, это было упругое, змеиное тело, действительно словно бескостное. Я не смел пошевелиться, боясь причинить ей боль своими застежками и пряжками. Фатьма вздохнула, осторожно сдвинула меня в сторону, я в первый раз решился посмотреть на нее. В палатке было темно, я едва различал ее лицо. Шурша резиновым матрацем, Фатьма свернулась калачиком. Я провел рукой по ее шее, задержав руку на маленькой твердой груди. Ноготь указательно пальца зацепился за шелк лифчика, Фатьма отвела мою руку и зевнула протяжно и громко, как ребенок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
