Такая определенность была необходима в силу того, что на Ефесском соборе споры велись в исключительных условиях, и соборные решения, носившие полемический характер, лишь утверждали православие св. Кирилла, оставляя при этом без ответа реальные вопросы, поставленные антиохийской христологией. В переписке со св. Кириллом Несторий отказался признать, что Слово, будучи Богом, могло «быть рожденным» от Девы и умереть на кресте. Тем не менее, он согласился с тем, что Христос–Бог, соделавшийся человеком, был рожден и пострадал во плоти. Учение Нестория было изначально двусмысленным, потому что оно безусловно предполагало наличие двух субъектов — Христа и Слова. Очевидно, в терминологии Нестория подразумевалось, что все, что может быть сказано о Слове, вне зависимости от Его Воплощения, непременно относится к Самой Божественной природе. По мнению Нестория, такие выражения, как «Слово, умершее на кресте» или «рожденное от Марии», умаляли свойства Божественной природы, оставшейся неизменной и после Воплощения. Через взаимодействие с «храмом, в котором она обитала» (th tou naou sunajeia), Божественная природа Слова Сама подвергалась разрушению.
Очевидно, что только четкое различение между Словом как личностью или ипостасью и Божеством как природой бесстрастной, неизменной, общей для всех Лиц Пресвятой Троицы, могло помочь если не объяснить, то по крайней мере выразить тайну Искупления. Но такого различения не было ни у св. Кирилла, ни у Нестория. Церковь приняла его на Халкидонском Соборе, и это поставило ряд новых проблем, которые позднее пыталось разрешить византийское богословие, но в середине V века казалось, что в халкидонской формуле Церковь обрела единственно приемлемый православный способ выражения существенных черт тайны Воплощения.
Ересь Евтихия обратила внимание Восточной Церкви, все еще находившейся под впечатлением победы св. Кирилла над Несторием, на опасности, к которым мог привести торжествующий александризм. Было очевидно, что в богословском словаре св. Кирилла отсутствовали термины, позволившие бы справиться с ними.
Акты Константинопольского Синода, разбиравшего под председательством епископа Флавиана в 448 году дело Евтихия, показывают, что св. Кирилл оставался единственным критерием православия как для судей, так и для осужденного. Евтихий, сперва не хотевший признать формулу согласия, которую св. Кирилл принял в 433 году во время примирения с восточными (Христос истинный Бог и истинный Человек и «единство двух природ»), в конце концов согласился с ней. Однако он отказывался исповедовать существование во Христе двух природ «после соединения», то есть сохранение целостности обеих природ во Христе. Многие епископы, принимавшие участие в работе Синода, справедливо считали учение о двух природах после соединения по содержанию кирилловым, хотя сам св. Кирилл формально никогда не утверждал подобного.
Осуждение Евтихия многим показалось отходом от учения св. Кирилла. Диоскор Александрийский при поддержке императора без особого труда добился низложения св. Флавиана, реабилитации Евтихия и осуждения последовательных защитников учения о «двух природах после соединения», а именно блаж. Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, которые, принимая во внимание их прежнюю дружбу с Несторием, изначально были скомпрометированы. Таковы были деяния «разбойничьего» Эфесского собора, который под воинственным предводительством племянника и преемника св. Кирилла на александрийской кафедре совершил все это во имя богословия св. Кирилла. Только смерть императора Феодосия II сделала возможным изменение ситуации.
Халкидонский Собор, в работе которого участвовали почти все восточные епископы, числом 500 (самый представительный церковный форум, какой Церковь знала до тех пор), показал, что монофизитство было в принципе неприемлемо для Восточной Церкви, за исключением Египта. Как только исчезло психологическое давление со стороны Феодосия II и Диоскора, епископат признал выразителем кафолической веры св. Флавиана, а не Диоскора, и тем более не Евтихия. Однако никто не оспаривал абсолютный авторитет св. Кирилла, и не было речи о том, чтобы для осуждения ереси вернуться к подозреваемой в несторианстве антиохийской терминологии. Решение вопроса было найдено в арсенале западной христологии и означало терминологическое нововведение — проведение различия между природой и ипостасью. Это различение, к тому времени не принятое на Востоке, в Антиохии и Александрии, явилось существенным творческим вкладом Халкидона в развитие христологической мысли. Собор явился наиболее совершенным в истории Церкви примером «соборности», позволяющей видеть и формулировать на поистине «кафолическом», понятном для всех языке истину, существовавшую всегда, но которую не может выразить в полноте никакая отдельная местная традиция.
Западное богословие, как то видно из известного «Послания к Флавиану» папы Льва, обладало по сравнению с александрийской и антиохийской системами тем очевидным преимуществом, что утверждало совершенную реальность двух природ (субстанций) во Христе, не имея при этом ничего общего с несторианством. Тенденция латинской мысли, проявившаяся уже у Тертуллиана и состоявшая в том, что Христос рассматривался более всего как Посредник между Богом и человечеством, была скорее юридической, основанной более на идее жертвы и примирения, нежели на восточной идее обожения. Однако эта концепция была бы невозможна без признания того, что Христос является одновременно и Богом, и Человеком, но в то же время и единой Личностью.
Результат первого вмешательства папы Льва в восточные дела давал антиохийским богословам шанс на выживание в момент, когда они подвергались опасности быть сметенными монофизитской волной. Несмотря на это, основная суть учения св. Кирилла о единстве Христа не была оставлена, не исключалась и центральная для восточной сотериологии идея общения или причастия человечества Божеству. Целью папы Льва были не отвлеченные рассуждения о том, как собственно понимать единство двух природ во Христе, но восстановление здравого смысла при толковании Писания, где Иисус ясно предстает и как Бог, и как Человек. От этого здравого смысла явно отошел Евтихий, который, по словам Льва, был multum inprudens et nimis imperitus («весьма безрассудным и чрезмерно неопытным»). Евангельский текст ясно показывает нам, что каждая из природ воплощенного Слова сохраняет свое собственное действование (agit utraque forma quod proprium est), но каждая действует только во взаимодействии с другой (cum alterius communione). Это взаимодействие — не простое соположение, но соединение, основанное на единстве субъекта Божественного и человеческого действия во Христе: Один и Тот же — и Бог, и Человек (qui enim verus est Deus, idem verus est homo). Хотя св. Лев прямо и не говорит об обожении, существенные богословские предпосылки этого учения у него подразумеваются. В конечном счете, в тексте Льва имеет место четкая концепция communicatio idiomatum, то есть то самое, что являлось камнем преткновения для «несторианствующих» антиохийских богословов: единство Личности позволяет сказать, что «Сын Божий умер» (unitatem personae in utraque natura intelligendam Filius Dei crucifixus dicitur et sepultus), без утраты Божественной природой присущего бесстрастия. Это был тот самый момент, из–за которого св. Кирилл вынужден был бороться с Несторием: Бог, не переставая быть Богом, соделывает человеческую природу Своей собственной, вплоть до ее смертности.
Тем не менее, латинская терминология Льва не могла удовлетворить Восток. Тринитарные споры IV века уже показали, к каким недоразумениям может привести параллельное употребление терминов persona (proswpon) и substantia — natura (ousia — jusis). Поэтому на Халкидонском Соборе термин Льва persona был переведен как upostasis, и таким образом был положен конец двусмысленному употреблению термина Св. Кирилла mia jusis(«единая природа»). Вот знаменитый текст халкидонского вероопределения:
Итак, последуя святым отцам, все согласно поучаем исповедовать одного и того же Сына Господа Нашего Иисуса Христа, совершеннейшего в Божестве и совершеннейшего в человечестве, истинного Бога и истинного Человека, того же из души разумной и тела, единосущного Отцу по Божеству и того же единосущного нам по человечеству; по всему нам подобного, кроме греха; рожденного прежде всего от Отца по Божеству, в последние же дни Того же ради и нашего ради спасения от Марии Девы Богородицы по человечеству. Одного и Того же Христа, Сына Господа, единородного; в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого, — так что соединением нисколько не нарушается различие двух естеств, но тем более сохраняется свойство каждого естества и соединяется в одно лицо proswpon и одну ипостась, — не на два лица рассекаемого или разделяемого, но одного и Того же Сына и единородного Бога–Слова, Господа Иисуса Христа, как издревле пророки и как Сам Господь Иисус Христос научил нас и как передал нам символ Отцов наших.
