– Виниловое кафе знаете?
– Нет…
– Так, понятно… Войдете, – делает паузу, – мимо гардероба. Я там вас буду ждать. Через три минуты.
Итак, у меня есть три минуты на прохождение игры. Время пошло. В последнее время я заметил, что стал двигаться гораздо медленнее обычного. Словно в замедленном кадре кинофильма.
Круче, чем этот комплекс, в моей жизни был только алматинский «Рамстор». Красный бархатный интерьер, приторно-жженый запах поп-корна, нарядные праздно шатающиеся. После моих одиссей здесь – другая жизнь. Сытая, в развалку.
И все же налет провинциальности, как пыль, оседал на красном бархате. Его не смахнешь рукой, не вытравишь, не загасишь парфюмом. Он – в выражениях лиц, оттенках запахов и звуков, цветовой гамме интерьера, безыскусной простоте барменов, мешкающих не к месту кассирш.
Холеной ручкой о паре перстней Алексей указывает на стеклянный столик и пару кожаных кресел. Проговариваю презентацию. Быстро, только бы не слышать, как резанет, ударит по ушам короткой плеткой «НЕТ!», не видеть – спрятаться за буклетами, брошюрами, напрасным диском… Я почти физически чувствую, как ему скучно. Заученные фразы освобождают голову:
«Господи, что я тут делаю? Я как ребенок, объясняющий взрослому глупые, ненужные вещи».
Звонит его телефон, и он говорит: «ДА!» Жаль, что не мне, а какой-то Марии: «Да, Мария. Я освобожусь через десять минут». Почему меня зовут не Мария?
…через десять минут он соберет мои бумажки, встанет, скажет «до свидания», поднимется к неведомой Марии и забудет обо мне. А когда я позвоню через пару дней, ответит:
Да, Степан. Знаете, мы подумали и решили, что подумаем еще. Позвоните где-нибудь в январе.
Или так:
Понимаете, рекламный бюджет уже распределен до конца года.
Или что-нибудь еще.
Хватит! Мысли в этом городе материализуются быстрее, чем ты привык.
Алексей протянул визитку.
– Вот мой номер. Позвоните на той неделе. Честно говоря, я не знаю, как вы сейчас ко мне прорвались, каким-то чудом…
Я улыбнулся.
– Что Вы, для меня это такая мелочь…
С благожелательной, деланно равнодушной улыбкой он принимал мои восхищения клубом. Прошелся по кассам, приценился. Оглядел залы – зеленый, синий. Не спеша оделся, постоял перед зеркалом, остался доволен собой и вышел в холодную вечереющую пропасть города.
Глава 5. Три минуты с домом
По совету милой прохожей, до «Гаваны» дошел пешком. Последняя встреча, и Почтамт совсем рядом. Я решил, раз встречи проходят быстро, заскочить на телеграф, удостовериться в том, что от них можно звонить по международной. Издалека, с той стороны улицы померещился подвох: время работы « С 9 до 18»! Это конец…
Перебежав через улицу, вгляделся: это время работы «Связного». Выдохнул. И все же, я не имел права на ошибку. Скорее к окошкам, где, как обычно, гудит толпа.
Наконец, когда бойкие старушки сняли осаду с касс, протиснувшись, выдохнул свои сомнения в лицо миловидной телефонистки:
У вас можно сделать международный звонок?
Да, вот кабинки.
А до скольки работаете?
И хотя везде выведено: «КРУГЛОСУТОЧНО», она улыбнулась:
— Круглосуточно.
У кого-то есть силы улыбаться. Облегченно улыбаюсь и я.
В почти болезненном наслаждении от предвкушения звонка, оглядел «Гавану». Похож на нашу Плазу. От всех этих двойных и тройных приятностей слегка саднило горло.
За оранжевой стойкой девушка объясняет бесконечно мило, долго и непонятно:
– Вам нужно в офис. Выйдете через правый выход, обойдете Центр, на Пролетарскую, 34, там будет белое мраморное крыльцо, второй этаж, офис Молния, 8.
Из того, что она сказала, я понял только «Пролетарская». На Пролетарской, 1 в нашем городе находится психушка, а на Пролетарской, 99 – наркология.
Побеседовал. Они, конечно, подумают. Подумайте, подумайте. К тому времени, как вы надумаете, мне на это будет уже наплевать.
В опустевшем маленьком отделении почты набралось шестьдясят рублей – на пять минут. Хватит, чтобы поздравить сына, спросить, как нога Инги Петровны, узнать про справку ну и так, послушать голос.
Потом что-то случилось.
Я выходил из кабины. Телефонисты советовались, звонили куда-то, спрашивали, как звонить в город П, через какие цифры и коды. И ни один из них не был верным: не было никакой связи с моим сыном. Номер не набирался
Адской каруселью телефонный диск крутился пятьдесят минут. Жерновом наматывал мои нервы на свою пластмассовую оболочку. Бесстрастно слушала трубка мои ругательства, бесплодным эхом отдавались они в железном сердце телефонной кабины.
Девушка, соедините меня как – нибудь… или я умру.
Она посмотрела на меня уже без улыбки. И снова стала набирать.
Беззвучно и сухо, я плакал. Пришел в пять сорок. Они ждут звонка, у них уже почти восемь. А у нас почти семь. И скоро они лягут спать.
Это безумие, как будто кто-то решил меня доконать.
– Вы после восьми набирали десять, а потом код города?
– Да! Восемь, десять, триста двенадцать и номер…
– Может попробовать с кодом страны?
– Я пробовал! Ничего не выходит…
– Тогда переговоры заказывать. Надо будет ждать в течение часа.
– Давайте, буду ждать…
– Это стоит восемнадцать пятьдесят за минуту.
– Хорошо. Насколько у меня там хватает?
– На три минуты.
– Хорошо.
– Подождите пока… – она отвернулась к трубке и уже говорила кому-то извне, – здравствуйте, С П можно заказать три минуты? Пригласить?.. Кого пригласить?
– Ингу Петровну…
Ингу Петровну, точный номер, код города триста двенадцать. Спасибо…
Она снова поворачивается ко мне.
– Ждите!
– Я могу выйти на пять минут?
– Только ненадолго.
Но, выкурив сигарету до половины, я зачем-то забычковал ее и понесся обратно.
Забежал, и сразу телефонистка:
– Скорее, в восьмую кабину!
Залетев, ударившись локтем, схватил трубку и услышал металлический голос:
– У вас три минуты. Соединяю. Город П. Инга Петровна у телефона. За тридцать секунд услышите сигнал к окончанию. Потом вас разъединят.
– Да, понял.
И тут же до крика знакомое:
– Алё? Кто это? А, Степка… привет!
– Инга Петровна! Как дела?
– Сейчас…
Они возились где-то возле трубки бесконечно. Я закричал:
Инга Петровна, поговорите со мной! У меня только три минуты!
И вдруг издалека:
– Привет, пап! Как дела?
– С днем рождения, сына…
– Спасибо! – звенел, переливался его голосок, – тут мама подарила мне компьютер, вот сижу – играю!
– Ох, молодец, – лицо мое было совсем анимично. Так далеко и в то же время прямо возле моего уха что-то бубунила Инга Петровна. Макс повторял за ней.
– Баба Инга подарила мне в конверте много денежки!..
– Ммм… Здорово! Даонис был у тебя? Играете? Ты не скучаешь?
Скучаю. Но я уже не плачу! Даониса мама сегодня ко мне не пустила – у него уроки… Ну пока, – Инга Петровна подгоняет его так громко, что теперь я ее прекрасно слышу.
– Целую тебя, сына, пока, милый… Инга Петровна, извините, что не звонил, у меня тут такие проблемы со связью – телефон мой пропал, а больше звонить неоткуда… Как вы? Что со справкой?
Справка о разводе, которую достает моя бывшая жена Лина, нужна для принятия нового гражданства и стоит много крови и денег. Они шуршат далекими, как из подземелья, сомнениями. Наконец, трубку берет Лина.
Нет, телефон домашний я свой не знаю – он был записан в телефоне, который утопила в водке квартирная хозяйка – алкоголичка.
– Во вторник вечером в восемь часов, я буду в пригороде, на выездном аквагримме. Ты позвони туда и расскажи что со справкой.
– Ты хоть смс мне с чужого скинь.
Она не понимает, что нет здесь для меня телефонов, с которых можно скинуть смс. Этот почтамт – единственное место на свете, где я сейчас могу услышать их голос, узнать, что не один на свете.
В трубке раздался писк, и я понял, что нас сейчас разъединят:
– В пригороде, во вторник в восемь – звони мне туда!
Все, тишина, гудки. Я не знал, успела она услышать меня или нет.
– Спасибо вам большое, – сказал телефонистке и шагнул в черную пасть холодного ночного мегаполиса.
И вдруг я понял, что в сумке блокнот, а в нем записан мой домашний номер, где я снимаю комнату. Она бы могла мне позвонить через час, а не через шесть дней.
Было уже темно.
Я закурил. Не заметив ступеньку, оступился и упал в своих светлых брюках прямо в лужу. Пытаясь затереть пятно, развозил его еще хуже. А хотел зайти в магазин насчет работы… И удивительной синевы круги под глазами меня не особенно красят, а теперь совсем: «Здравствуйте, Мэрлин Менсон!..»
Поплелся через «Гавану», где три часа назад был почти счастлив, теперь бессильный, обесточенный, грязный. Бывшая, которую я давно уже не люблю, чужая, неприятная мне женщина. Я скакал бы от счастья, услышав сейчас в трубке ее голос. Я бы все отдал за то, чтобы в моем кармане в ту минуту лежал телефон и чтобы услышать хоть кого-то, кто может назвать меня по имени. Я бы рассказал ей, как мне тут живется – хоть вздернись: непонятная работа, непонятно что с гражданством, как дальше жить – непонятно.
