и пусть он даже не выказывает особенной к ней любви – тот факт, что он ее родня, полностью удовлетворял Марину, и большего ей не требовалось.
Аудитория наполнилась до отказа задолго до появления преподавателя. На улице еще по-весеннему было тепло, но в помещении быстро стало душно. Пришлось открывать окна. Марина не теряла времени даром – она морально настраивала себя к предстоящему занятию. А оно обещало быть тяжелым во всех смыслах этого слова. Если бы она сейчас осмотрелась вокруг и пригляделась к лицам других студентов, она бы прочла в их глазах обреченность и глухой страх.
Преподавателя, который должен появиться здесь с минуты на минуту, боялись, уважали, ненавидели, презирали и не переносили абсолютно все. Именно поэтому его лекции посещали даже отъявленные прогульщики, например, Матвей Бессонов. Этот человек был грозой не только среди студентов. В институте он слыл самым свирепым и бессердечным преподавателем. О нем ходили неприятные истории и байки, которыми пугали абитуриентов и первокурсников, причем весьма успешно. Суть в том, что все эти истории были правдивы.
Достоверно известной информации об этом человеке было критически мало. Сколько ему лет, есть ли у него семья (или хотя бы друзья), чем он занимается помимо работы, бывает ли он когда-нибудь в хорошем настроении – никто не знал: ни студенты, ни педколлектив. Знали, что он жесток; знали, что в первую смену преподает, а во вторую – работает в лаборатории; знали, что пережить его пару и не подвергнуться риску быть униженным – редкость. Этого хватало.
Но наблюдательная Марина знала об этом человеке кое-что еще: он давал такие бесценные знания, которых больше не способен дать ни один преподаватель в этом институте. Поэтому, несмотря на страх и всяческую неприязнь, она шла сюда приобретать высокую квалификацию. Желание получить качественное образование, которое послужит ей билетом во многие НИИ страны, перевешивало любые опасения. Марина мечтала пробиться своим умом и заслужить право работать рядом с умнейшими людьми, которые общими силами ведут борьбу за человеческие жизни, за развитие науки, за улучшение этого мира. Ее непреодолимо влекло в белые стены лабораторий, пока что не столь явственно, но планы на будущее уже казались ей грандиозными, пусть и немного туманными.
Марина приказала себе отбросить все страхи и бесполезные сейчас мысли. Она целиком и полностью готова была отдать себя учебе. В тот миг, когда она ощутила накал энтузиазма, норовивший подбросить ее вверх и заставить подняться на ноги от стремления чем-нибудь уже занять себя, дверь распахнулась, и аудитория словно бы умерла в гробовом трепете.
Он явился, как гром среди ясного неба. От резкого, стремительного шага полы белоснежного халата развевались подобно парусам на мачте. Он в несколько секунд оказался у кафедры, широкими и нервными шагами преодолев нужное расстояние. Марина почуяла тонкую примесь запаха больничной стерильности. Глядя на эту странную походку, она часто думала, что под халатом, скорее всего, скрыто тело, выточенное из чего-то твердого и негнущегося. Она решала для себя, что это камень. Если этот человек из камня, это многое объясняло.
Студентки, сидящие рядом с ней, стали чуть слышно перешептываться. Марина разобрала:
– Горбовский, как всегда, не в духе.
– На кого он вечно так злится?
– Иногда как взглянет – поджилки трясутся.
– И не говори. Наш лев вот-вот кого-нибудь разорвет.
Но девушки быстро смолкли, не желая привлекать на себя внимание человека, которого боялись. Марина посмотрела на Горбовского и ощутила полную готовность выслушивать оскорбления ближайшие полтора часа. Эту цену за знания она была готова заплатить.
Тем временем преподаватель положил руки на кафедру, нахмурил брови, чуть опустил подбородок и заговорил:
– Довожу до вашего сведения, что руководство института планирует учредить комиссию по набору студентов на летнюю практику в лабораторию нашего НИИ: секции вирусологии, молекулярной биологии и генной инженерии.
Марину словно схватили за горло. Она прокашлялась, осмысливая услышанное и не веря в такое чудо. Выждав несколько секунд, Горбовский сухо продолжил:
– В комиссии буду принимать участие я. А также ученые, возглавляющие упомянутые мной секции. Мы проверим претендентов на профпригодность, знание правил безопасности и стрессоустойчивость. Если кто-то пройдет проверку, в чем я глубоко сомневаюсь, мы разберем этих студентов каждый в свою секцию по их личному предпочтению.
Женский голос откуда-то сзади спросил:
– Почему Вы сомневаетесь в том, что кто-то может пройти эту проверку?
Горбовский отыскал говорящего глазами.
– Потому что среди таких одноклеточных, как вы, вряд ли найдется хоть одна инфузория, способная эволюционировать. К тому же председателем комиссии буду я, и мое слово будет иметь решающее значение.
Больше никто вопросов не задавал.
– Так что если кто надумает пройти летнюю практику и получить бесценный опыт, то дайте мне знать, я запишу вас в список и буду иметь в виду, – закончил Горбовский для формальности, прекрасно понимая, что после ТАКОГО заявления никто не станет записываться: ни сейчас, ни после занятия.
Никто не шелохнулся, боясь даже малейшим движением вызвать подозрение в умысле записаться на практику. Марина глубоко задумалась. В ее голове одна идея противоречила другой, а желания боролись со здравым смыслом. Ей, конечно, очень хотелось бы, однако Горбовский в комиссии – это уж слишком жестко.
«Но ведь попытка не пытка, верно? Попробовать стоит. Но какой смысл, если председатель – Горбовский? Кому охота опозориться, да еще, возможно, заработать себе такого опасного и нежелательного врага? Но почему сразу врага?.. Но, но, но! Миллион всяческих «но»! Как будто он только и делает, что запоминает студентов. Мы для него, как муравьи для человека – крошечные, незначительные, мелочные существа, все друг на друга похожие и одинаково бессмысленно живущие. Упустить такой шанс из-за страха показаться недостаточно умной – неоправданная глупость. Надо попробовать. Больше уверенности в себе, Марина. Неужели ты и правда считаешь себя недостойной этого? Судьба дает тебе такую возможность, а ты прячешься в угол, потому что тебе страшно? Тебя не убьют, в конце концов. Максимум – морально уничтожат. Это ничего особенного, к этому мы привыкли. Не в первый раз, и не в последний».
Так, мысль за мыслью, Марина уговорила саму себя попробовать, но говорить об этом Горбовскому она пока что не решилась. Девушка не поднимала глаз, опасаясь, что преподаватель может заподозрить ее намерение. Она бы ничуть не удивилась, если бы узнала, что этот человек умеет читать мысли. Было много случаев убедиться, что студент для него – открытая книга. Горбовский будто бы все обо всех знал. Его проницательный взгляд был колким и метким, он прошивал насквозь, как швейная игла.
– Желающих нет? Я так и думал. Тогда не будем терять времени и перейдем к повторению прошлой лекции. Если вы помните, а я на это очень надеюсь, в прошлый раз
