Про меня, своего единственного сына, Дед любит говорить, что я «рожден на каланче и воспитан в казарме». Словом, потомственный пожарный, который, опять же по Деду, «семь лет набивал себе голову всякой требухой» – имеется в виду учеба в пожарно-техническом училище и в нашей Высшей школе. Последние семь лет работаю в УПО оперативным дежурным по городу, звание – майор. Видывали на улицах красную «Волгу»? На ней мы, оперативная группа пожаротушения, и выезжаем в город на проверки и пожары – я, мой начальник штаба капитан Рагозин, начальник тыла капитан Нилин и связной, сержант Леша Рудаков.
С Димой и Славой мы одногодки (нам по тридцать два), вместе учились, женихались, спасали друг друга от огня и начальства – словом, друзья. Объединяет нас и то, что «на заре туманной юности» все трое мы бурно ухаживали за Ольгой, а досталась она другому, и то, что моя первая жена Ася, которая родила Бублика и умерла при родах, Димина двоюродная сестра. Кстати, Бублик – это потому, что первые слова, с которыми мой Саша обратился к миру, были «бу-бу-бу», «Эх, ты, Бублик», – умилился Дед. Так и осталось.
Еще об одной кличке: нашу неразлучную троицу в УПО прозвали «пьедестал почета». Не потому, что мы слишком часто на нем оказываемся – наоборот, полковник Кожухов и его зам Чепурин куда чаще нас ругают, чтоб не зазнавались, – а из-за нашей комплекции. Если я среднего роста и такого же сложения, то Дима высокий, белый и гладкий, а Слава – коротышка с круглым лицом, нелепыми пшеничными усами и плечами боксератяжеловеса.
Как раз в наше дежурство – а дежурим мы сутки, потом сменяемся – и случился Большой Пожар. Не забыть нам его! И потому, сколько сил стоило его потушить, и еще потому, что у Бублика на спине рубцы от ожогов размером с чайное блюдце, а у Ольги, как хирурги ни старались, заметные шрамы на руках. Но если Бублик носит свое блюдце как боевое отличие (все мальчишки на пляже завидуют!), то Ольга не любит, когда ее шрамы привлекают внимание, хотя они, по мнению друзей, нисколько не мешают ей слыть красавицей. Дед, во всяком случае, может нахамить, а то и накостылять по шее тому, кто усомнится, что его любимая Леля – не вторая красавица города (первое место, как признает даже Дед, правда, без особой охоты, остается за Дашей Метельской, с которой вы еще познакомитесь). Что же касается меня, то в связи с возможным обвинением в субъективности (мы с Ольгой поженились около шести лет назад), я своего мнения высказывать не стану.
Дед искоса следил за Бубликом, который с безразличным видом поглаживал будильник, пытаясь улучить момент и перевести стрелку назад – фокус, который он не раз с успехом проделывал. Встретившись глазами с Дедом, Бублик отдернул руку и тоскливо вздохнул: уж он-то знал, что у привыкшего за долгую жизнь к расписаниям, предписаниям и строгому режиму Деда каменное сердце. С минуту Бублик негодовал, взывал к лучшим чувствам, но в конце концов, согнувшись в три погибели и по-стариковски шаркая тапочками, в сопровождении Деда поплелся в спальню.
– Написать про Большой Пожар? – удивленно переспросил Дима. – Подумаешь, бином Ньютона, как говорил Коровьев. Возьми в нашем архиве описание и перепиши своими словами.
– Читала я ваши описания, – отмахнулась Ольга, – они дают такое же представление о пожаре, как газетная рецензия о классическом балете. На Колю Клевцова из Москвы приезжали посмотреть, руками потрогать, его цепочка штурмовых лестниц даже в учебник попала, а в описании о нем, точно помню, две строчки! Да и о Гулине и Лаврове не больше, а ваши фамилии просто перечислены, хорошо еще, что не в разделе «недостатки и просчеты». Обыкновеннейший и скучнейший протокол – ваши описания.
– Мы их, Оленька, не для истории пишем, а для начальства, – возразил Рагозин. – Дабы оно знало, что мы работаем, а не в шахматы играем.
– По-моему, в дежурства по ночам вы только этим и занимаетесь, – неодобрительно заметила Ольга. – Лучше бы классику читали, не таким суконным языком пивали бы свои бумаги. Чуть не каждый день экстремальные ситуации, а читаешь, как вы о них пишете в своих рапортах, и плечами пожимаешь. Не описания мне нужны, а живые свидетельства, воспоминания участников, очевидцев.
– Зачем? – удивился Нилин. – Ну, был пожар, ну, потушили, чего еще?
– В самом деле, – поддержал Рагозин, – зачем? Кому интересно читать про рукава и гидранты?
– Слепцы, – сердито сказала Ольга, – тушилы песчастные! Вы когда-нибудь задумывались над тем, что о вашей работе никто ничего не знает? О моряках романы пишут, космонавтов прославляют, летчиков и полярников на руках носят, а про вас – что? Эстрада над вами хихикает, даже Аркадий Райкин, в кино из вас делают посмешище – усатый дядя спит, а вокруг него все горит, анекдоты сочиняют, сплетни разносят… Замкнулись в своем кругу, ничего, кроме пожаров, пожаров, пожаров… – Ольга вскинула голову. – Знаете, что говорили про Деда? Что художник Зубов погиб из-за его трусости. Это наш Дед – трус! А о тебе, Вася, я сама слышала, что ты вместо того, чтобы спасать людей из скульптурной мастерской, полпожара просидел с Лешей в буфете и бесплатно дул пиво! Каково? Молва! А когда припрешь болтуна к стене, откуда взял, так божится, что слышал, «слухи такие ходят, а дыма без огня не бывает» – гнуснейшая поговорка в устах доносчика и клеветника!
Ольга отдышалась.
– Но все это частности, ерунда. Куда хуже другое: до сих пор гуляет мнение – никем не опровергаемое, вот в чем вся горечь! – что на Большой Пожар приехали поздно, тушили из рук вон плохо, с оглядкой, берегли себя и в огонь не шли, на мольбы о спасении не отзывались…
– Плевать, – со злостью сказал Дима Рагозин. – Мы к этому привыкли.
– А мне не плевать! – горячо возразила Ольга. – К чему вы привыкли? Что «пожарные, как всегда, проспали»? Что «приехали, как всегда, к концу пожара»?
– Леля, – выходя из спальни, с упреком произнес Дед. – Ребенку спать не даете, ораторы.
– За вас обидно, – остывая, тихо проговорила Ольга. – Какие-то вы… беспомощные… Дымом насквозь пропахли, кого ни возьми – обожженный, битый, а постоять за себя… Дима, чем ты отмечен за Большой Пожар?
– Пятьдесят рублей и замечание. – Рагозин повеселел. – За грубый ответ старшему по званию. А вот Вася и Слава – орлы, из такого дыма без выговора выйти – в сорочке надо родиться!
– А я сто целковых, – не без удовольствия припомнил Дед. – Отродясь таких наградных не получал.
– По двенадцать с полтиной за душу, – подсчитал в уме Слава. – Ты ведь восьмерых вынес, Дед?
– Вася, включай, – спохватился Дима. – Через пять минут футбол начинается, не прозевать бы.
Под полным немого укора взглядом Ольги все притихли.
